Сеанс Томления

Я стояла к нему спиной, перебирая мокрые, скользкие водоросли, которые тут же выскальзывали из пальцев и уплывали обратно в темноту, и чувствовала, как его дыхание постепенно становится ровнее, как он отступает на шаг, давая мне ещё больше пространства, ещё больше воздуха, который был таким влажным и тяжёлым, что каждый вдох давался с трудом. Вода колыхалась вокруг моих бёдер, тёплая, почти горячая, и я слышала, как где-то в глубине капает вода — монотонно, ритмично, и этот звук заполнял пещеру, смешиваясь с шумом нашего дыхания. — Ханна, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, и я сразу поняла, что он собирается заканчивать наше купание. — Нам пора выбираться, — продолжил он, и я услышала, как он шагнул ближе, как вода плеснула от его движения. — Уже скоро кафе. И твои рецензии. Ты не забыла, что мы договаривались? — Не забыла, — ответила я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, и я наконец повернулась к нему, чувствуя, как вода обтекает моё тело, как мокрая ткань блузки прилипает к груди, к животу, и он смотрит на это, но быстро отводит глаза, смотрит куда-то в сторону, на стены, на воду, на что угодно, только не на меня. — Но вообще-то мы ехали за сувенирами, — сказала я, и в моём голосе появилась лёгкая, почти игривая нотка, потому что мне нужно было разрядить это напряжение, которое снова стало слишком плотным, слишком тяжёлым. — А не сидеть в пещере до вечера. Ты обещал мне рынок. И дурацкие сувениры. И кокос, если я попрошу. Он усмехнулся, уголком губ, и я увидела, как его плечи чуть расслабились, как он перестал быть натянутой струной, готовой лопнуть в любую секунду. — Обещал, — сказал он, и его голос стал мягче, теплее. — И кокос тоже обещал. И даже, может быть, что-то острое, от чего пойдут слёзы. Помнишь? — Помню, — ответила я, и мы пошли к выходу, и я смотрела на его спину, на его плечи, на то, как вода стекает по его рубашке, как ткань прилипает к коже, и мы выбрались из пещеры, и солнце ударило в глаза, такое яркое, такое жаркое, что я зажмурилась на секунду, чувствуя, как ветер обдувает мокрую кожу, как капли воды испаряются, оставляя после себя лёгкий, солёный привкус. От лица Гаррета Я шёл впереди неё, освещая путь фонариком на телефоне, и слышал, как вода чавкает под её босыми ногами, как она иногда вдыхает слишком резко, когда натыкается на выступающий камень или когда моя рука, которой я держал её за запястье, чуть сильнее сжимается, чтобы удержать равновесие. Мы возвращались к тому месту, где началось это странное, почти нереальное приключение, но в моей голове всё ещё прокручивался момент, когда мы только вошли в озеро, когда она шагнула в темноту, не зная, что ждёт её впереди, и я поймал себя на том, что переживаю эту сцену заново, в деталях, в ощущениях, в тех пикантных, почти запретных подробностях, которые я старался не замечать, но которые врезались в память глубже, чем любые слова. Вход в озеро был узким, и я пролез первым, чувствуя, как холодные, влажные камни сжимают мои плечи, как вода поднимается выше колен, выше бёдер, становясь всё теплее, всё мягче. Я протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в мою, и её пальцы дрожали, и от этой дрожи у меня внутри всё перевернулось, потому что я понял — она боится, но идёт, доверяет, позволяет вести себя в темноту, в неизвестность, в эту тёплую, неподвижную воду, которая пахла мятой и известняком. Я помню, как она шагнула вперёд, как её нога соскользнула с камня, как она вскрикнула и повисла на мне, вцепившись в мои плечи, и я почувствовал её тело — мокрое, горячее, дрожащее — прижатым к моему, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание, а низ живота сжался в тугой, ноющий узел. Я держал её, слышал, как она дышит — часто, поверхностно, — и чувствовал, как вода колышется вокруг нас, как её сердце колотится где-то под моей грудью, и я знал, что должен отпустить, должен отстраниться, дать ей пространство, но не мог, потому что мои руки не слушались, потому что её запах, смешанный с запахом мокрой ткани и влажных камней, ударил мне в голову, и я хотел только одного — стоять так вечность, чувствовать её тепло, её близость, её доверие, которое она дарила мне, сама того не понимая. Потом она отстранилась, начала собирать водоросли, делать вид, что ничего не произошло, и я смотрел на её спину, на её плечи, на то, как вода стекает по её волосам, и понимал, что этот момент, эта пещера, это озеро станут тем самым воспоминанием, которое я буду беречь, как что-то очень личное, почти запретное, и что я, кажется, начинаю терять контроль над этой игрой, в которую мы оба играли. — Ханна, — сказал я тогда, и мой голос был низким, хриплым, и она повернулась ко мне, и я увидел её лицо, её глаза, её губы, и понял, что должен сказать что-то, что вернёт нас в реальность, что напомнит, зачем мы здесь и почему не можем переступить эту грань. — Нам пора выбираться. Уже скоро кафе. И твои рецензии. Ты не забыла, что мы договаривались? — Не забыла, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, и она повернулась ко мне, и мы пошли к выходу, и я смотрел на её спину, на её плечи, и думал о том, что этот день ещё не закончился, и что вечером мы будем сидеть в кафе, и я буду читать её рецензии, и это будет новым испытанием, новым шагом по тонкому льду, по которому мы шли уже второй день. Мы выбрались из пещеры, и солнце ударило в глаза, такое яркое, такое жаркое, что я зажмурился на секунду, чувствуя, как ветер обдувает мокрую кожу, как капли воды испаряются, оставляя после себя лёгкий, солёный привкус. Я посмотрел на неё, на её мокрые волосы, на её блузку, которая прилипла к телу, и отвел глаза, потому что если бы я смотрел ещё секунду, то не смог бы удержаться, не смог бы сделать то, что должен был сделать — отстраниться, дать ей пространство, вернуться в реальность. — Давай немного постоим, — сказал я, и мой голос был спокойным, ровным, хотя внутри у меня всё горело. — Пусть одежда просохнет. И потом поедем за твоими сувенирами. И кокосом. Я обещал. Она кивнула, и мы стояли на солнце, слушая, как птицы кричат в джунглях, как ветер шелестит пальмовыми листьями, и я чувствовал, как её плечо касается моего плеча, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения моё дыхание сбивалось, а мысли путались, и я понимал, что этот день, это приключение, эта близость становятся для меня чем-то большим, чем просто игра, чем просто сделка, чем просто две недели на Бали. Мы стояли на солнце, и я смотрел, как она отошла к большому, плоскому камню, нагретому за день, и прилегла на него, опершись на локоть, вытянув ноги, и её поза была такой расслабленной, такой естественной, что у меня перехватило дыхание. Её блузка, всё ещё влажная, облегала грудь, открывая каждый изгиб, каждую линию, и я смотрел на то, как ткань прилипла к её животу, к её бёдрам, и думал о том, как удобно было бы подойти, встать на колено, раздвинуть её ноги и... я сжал челюсти, чувствуя, как жар разливается откуда-то из живота, поднимается к груди, к горлу, заставляет мои пальцы сжиматься в кулак, чтобы не сделать того, о чём потом буду жалеть. Соберись, сказал я себе, и отвернулся, смотря на джунгли, на пальмы, на небо, на что угодно, только не на неё. — Скоро поедем? — спросила она, и её голос был сонным, расслабленным, и я услышал, как она потянулась, как камень скрипнул под её весом. — Да, — ответил я, и мой голос был низким, хриплым, и я надеялся, что она не заметит, как он дрожит. — Ещё немного, и поедем. Мы сидели в тишине, слушая, как птицы кричат в джунглях, как ветер шелестит пальмовыми листьями, и я чувствовал, как постепенно успокаиваюсь, как жар отступает, сменяясь какой-то тёплой, почти домашней усталостью. Потом она встала, потянулась, и я увидел, что её блузка почти высохла, и что пора возвращаться к байку, к дороге, к тому, ради чего мы сюда приехали. — Поехали, — сказал я, и она кивнула, и мы пошли к байку, и я снова сел за руль, а она сзади, и её руки обвили мою талию, и я почувствовал, как её грудь прижалась к моей спине, и от этого прикосновения у меня снова перехватило дыхание. Дорога до рынка была короткой, но я успел насладиться каждым поворотом, каждым ухабом, который заставлял её прижиматься ко мне сильнее, и я чувствовал, как её пальцы сжимаются на моём животе, как её дыхание обжигает мою шею, и я понимал, что этот день, это приключение, эта близость становятся для меня чем-то большим, чем просто игра. Рынок оказался небольшим, с десятком палаток, где продавали пёстрые саронги, деревянные статуэтки, браслеты из ракушек и магнитные холодильники с изображением храмов и обезьян. Мы припарковали байк, и я помог ей слезть, чувствуя, как её ноги касаются земли, как она чуть шатается, и я снова схватил её за талию, удерживая, не давая упасть. — Я в порядке, — сказала она, и её голос был капризным, почти детским, и я усмехнулся, отпуская её. Мы пошли между палатками, и я смотрел, как она рассматривает сувениры, как вертит в руках деревянных обезьян, как примеряет браслеты, и я любовался ею, её улыбкой, её смехом, её горящими глазами. Она выбрала несколько магнитов, одну обезьяну с огромными ушами и пару браслетов, и я расплатился, не давая ей достать деньги, и она надула губы, но не спорила, и это было так мило, так по-домашнему, что у меня внутри всё сжалось от нежности. — Теперь кокосы, — сказал я, и она кивнула, и мы подошли к палатке, где продавали огромные зелёные кокосы, срезая верхушки и вставляя трубочки. Я взял два, и мы сели за маленький деревянный столик, стоящий прямо на траве, в тени пальмы, и я смотрел, как она пьёт кокос, как её губы обхватывают трубочку, как она закрывает глаза от удовольствия, и чувствовал, как этот жар, который я пытался погасить весь день, снова разгорается во мне. — А теперь острая еда, — сказал я, и она открыла глаза, и в них мелькнул вызов и любопытство. — Ты обещал слёзы, — сказала она, и я усмехнулся, встал и пошёл к палатке с едой, выбирая самые острые на вид блюда — какой-то суп с красным перцем, рис с карри, маленькие, зелёные стручки, от которых горели губы. Я принёс всё это, и мы начали есть, и я смотрел, как она морщится, как её глаза слезятся, как она открывает рот и машет рукой, пытаясь охладить язык, и я смеялся, и она смеялась, и мы пили кокосовое молоко, и это было так весело, так легко, так по-настоящему, что я забыл, зачем мы здесь, забыл, что мы играем роли, забыл, что за нами наблюдают организаторы ретрита, и просто наслаждался этим моментом, этой близостью, этой девушкой, которая сидела напротив и смотрела на меня своими блестящими, влажными от слёз глазами.