Сеанс Томления

Инструктор объявила, что мы переходим к парной растяжке. По её лицу скользнула лёгкая, понимающая улыбка, от которой мне стало одновременно неловко и почему-то весело. Люди вокруг начали разбиваться на пары — кто-то повернулся к своему соседу, кто-то позвал друга, кто-то неуверенно оглядывался по сторонам. Я почувствовала, как мои плечи снова напряглись, а пальцы вцепились в край коврика. В следующую секунду я почувствовала, как его колени коснулись моих бёдер. Твёрдые, широкие, они прижались к внешней стороне моих ног, и через тонкую ткань шорт я ощутила их тепло — плотное, настойчивое, как напоминание о том, как близко он находится. Его грудь оказалась в нескольких сантиметрах от моей спины. Я чувствовала, как от него исходит жар — не тот лёгкий, утренний, а глубокий, телесный, который проникал сквозь мою майку, сквозь его рубашку, забирался под кожу, заставляя её гореть. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым, и каждый вдох давался с трудом — лёгкие отказывались работать, потому что воздух был слишком горячим и слишком пропитанным им. — Наклонись вперёд, — сказал он тихо. Его голос прозвучал прямо у моего уха — низкий, хриплый, с вибрацией, которая отдалась где-то в груди и спустилась ниже, в живот. От этого голоса по спине пробежали мурашки — от шеи до поясницы, — и я почувствовала, как волоски на руках встали дыбом, а дыхание сбилось, превратившись в короткие, поверхностные выдохи. Я попыталась отодвинуться. Чуть сдвинулась вперёд, надеясь создать между нами хоть какое-то пространство, чтобы легче было дышать. Но его рука легла на моё бедро — не грубо, но твёрдо, и пальцы обхватили его сбоку, прямо там, где шорты заканчивались и начиналась голая кожа. Они были горячими. Сухими. Шершавыми. И от этого прикосновения по моему телу прошла горячая, тягучая волна, которая разлилась от бедра к животу, от живота к груди. Я замерла. Мои мышцы напряглись ещё сильнее, плечи вскинулись к ушам, пальцы вцепились в коврик так, что побелели костяшки. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках, в пальцах, в том месте между ног, которое вдруг стало влажным и горячим. — Шшш, — прошептал он, и я почувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное, от которого кожа покрылась новыми мурашками, а волосы на затылке зашевелились. В его голосе появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Не дёргайся. Это просто растяжка. — Гаррет, — прошептала я, и мой голос дрожал — низко, хрипло, почти неузнаваемо. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его колени, которые сжимали мои бёдра с двух сторон, не давая отодвинуться, его пальцы на моём бедре, которые всё ещё лежали там, горячие и тяжёлые. — Ты что делаешь? — Шшш, — повторил он, и его пальцы чуть сжались на моём бедре — коротко, предупреждающе, — а потом он убрал их, и я почувствовала, как холодный воздух ударил в то место, где только что было его тепло, и мне стало пусто, и я сразу же захотела вернуть это прикосновение. — Не дёргайся. Я помогаю тебе растягиваться. Ты моя спутница, помнишь? Пара. Так что расслабься и делай, что говорят. Он сказал это спокойным, будничным тоном, будто мы обсуждали погоду. Но я чувствовала, как его дыхание участилось — теперь оно касалось моей шеи чаще, чем раньше, и в нём появилась та самая неровность, которую я уже начинала узнавать. Я сделала глубокий вдох. Воздух наполнил лёгкие — влажный, тёплый, пропитанный его запахом: деревом, морем, чем-то горьковатым и мужским, от чего голова шла кругом. Я медленно выдохнула, стараясь расслабить плечи, которые были напряжены до предела, но они не слушались. Мои трапеции горели, мышцы шеи закаменели, и каждый раз, когда я пыталась их опустить, они снова взлетали вверх, потому что его дыхание продолжало касаться моей кожи. Его пальцы легли на мои плечи — широкие, горячие ладони накрыли их сверху, и он начал медленно, очень медленно надавливать, разминая мышцы, которые свело от напряжения. Я почувствовала, как его большой палец вдавился в ямку между шеей и плечом, и от этого движения у меня перехватило дыхание, а из груди вырвался тихий, почти беззвучный выдох. Его пальцы скользили по моим плечам, по лопаткам, спускались ниже, к рёбрам, и я чувствовала, как они оставляют за собой горячие, пульсирующие следы, как кожа под ними немеет и горит одновременно. — Наклонись ниже, — сказал он, и я послушно наклонилась, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, разминая, растягивая, и я замерла, когда его пальцы коснулись края моей майки, обнажённой кожи на пояснице. Его пальцы замерли на секунду на этом месте — там, где заканчивалась ткань и начиналась я, — а потом продолжили, ещё медленнее, ещё аккуратнее, будто он боялся спугнуть меня. Я сидела, не двигаясь, не дыша, чувствуя, как его пальцы скользят по моей коже, оставляя за собой дорожку огня. Кожа под ними стала чувствительной до боли — каждое прикосновение отдавалось где-то в животе, в груди, между ног, заставляя бёдра сжиматься, а пальцы впиваться в коврик. Я чувствовала, как между ног становится влажно, как от каждого его движения там пульсирует что-то тягучее, почти болезненное. Я сжала бёдра, пытаясь унять эту реакцию, но она не уходила, она только усиливалась с каждым новым прикосновением, с каждым новым выдохом, который касался моей шеи. — Не думай обо мне, — прошептал он, и его голос был низким, почти грубым. — Думай о растяжке. Он сказал это таким спокойным, будничным тоном, будто мы обсуждали погоду или завтрашний завтрак, и я не знала, смеяться мне или плакать, потому что он был прав — мы пара, и на нас смотрят, и если я сейчас вырвусь, отодвинусь, покажу, что мне неловко, все поймут, что мы играем. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и медленно выдохнула, стараясь расслабить плечи, которые были напряжены до предела, но моё тело не слушалось, потому что каждый раз, когда я выдыхала, я чувствовала его дыхание на своей шее, его пальцы на своём бедре, и от этого жар разливался откуда-то из живота, поднимался к груди, к горлу, заставлял мои мышцы сжиматься, а не расслабляться. Но я не могла. Потому что всё, что я чувствовала — это его руки на своей коже, его дыхание на своей шее, его колени, сжимающие мои бёдра. Я чувствовала, как моя майка задирается выше, открывая новые сантиметры кожи, как его пальцы скользят по позвоночнику, считая позвонки, как он задерживается на каждом, будто запоминая. И от этого воспоминания, от этих ощущений, от этого жара, который разгорался во мне с каждой секундой, я потеряла счёт времени. Я не знала, сколько мы так сидели — минуту, час, вечность. Я знала только, что хочу, чтобы это не заканчивалось, и одновременно хочу, чтобы это прекратилось, потому что я больше не могла дышать. — Я не могу, — прошептала я, и мой голос дрожал. — Я не могу расслабиться, когда ты... когда ты так близко. Он не ответил сразу. Я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моём бедре, а потом он наклонился ближе, и его губы почти коснулись моего уха, и его голос был таким низким, таким тихим, что я слышала его сквозь шум океана, сквозь голос инструктора, сквозь этот жар, который разгорался во мне с каждой секундой. — А ты попробуй, — сказал он, и в его голосе появилась та самая лёгкая, опасная усмешка, которую я уже знала, и от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Закрой глаза. Дыши. Чувствуй, как твоё тело тянется. Я чувствовала, как его бёдра прижимаются к моим — твёрдые, горячие, через ткань его шорт и моих, и это давление было таким отчётливым, таким настойчивым, что у меня перехватило дыхание. Его колени сжимали мои бёдра с двух сторон, не давая отодвинуться, не давая даже пошевелиться, и я сидела, зажатая между ними, чувствуя, как моё тело становится горячим, как дыхание учащается, как мысли путаются, превращаясь в одно сплошное, тягучее желание. Его пальцы скользили по моим рёбрам — медленно, почти лениво, — и каждый раз, когда они касались нового сантиметра кожи, меня пробивала дрожь. Мои бёдра дёрнулись — непроизвольно, остро, — я попыталась чуть приподняться, чтобы ослабить давление, но это только прижало меня к нему сильнее, и я почувствовала, как его пальцы на моей талии сжались, удерживая меня на месте. — Наклонись ниже, — прошептал он. Я послушно наклонилась. Мои ладони упёрлись в коврик, спина вытянулась, и я почувствовала, как его руки скользят по моей спине — от лопаток вниз, разминая, растягивая, надавливая там, где мышцы были напряжены до предела. Я замерла, когда его пальцы коснулись края моей майки. Там, где заканчивалась ткань и начиналась обнажённая кожа на пояснице. Его пальцы замерли на секунду на этой границе. Будто он спрашивал разрешения. Будто боялся переступить. А потом продолжили — ещё медленнее, ещё аккуратнее, чем раньше, — и я почувствовала, как его пальцы скользят по моей голой коже, оставляя за собой горячие, пульсирующие следы. Я сидела, не двигаясь. Не дыша. Мои бёдра снова дёрнулись — резко, судорожно, — и я почувствовала, как между ног стало влажно, как низ живота сжался в тугой, ноющий узел. Мои пальцы вцепились в коврик так сильно, что ногти сломались бы, если бы я их не обрезала. Плечи напряглись до хруста, дыхание превратилось в короткие, поверхностные всхлипы. Я не знала, сколько это длилось. Секунду. Минуту. Вечность. Когда инструктор сказала, что упражнение закончено и можно расслабиться, я выдохнула — шумно, почти судорожно, — и он убрал руки. Холодный воздух ударил в то место, где только что было его тепло, и мне стало пусто. Так пусто, что захотелось заплакать. Я сразу же захотела вернуться, прижаться к нему снова, почувствовать его пальцы на своей коже, но я заставила себя сидеть прямо. Смотреть на океан. На пальмы. На что угодно, только не на него. Я слышала, как он дышит рядом. Спокойно. Ровно. Даже слишком спокойно для того, что происходило между нами. Это бесило меня — до дрожи в пальцах, до желания встать и уйти, потому что я не могла успокоиться. Не могла расслабиться. Не могла перестать думать о том, как его пальцы скользили по моей коже. Мои бёдра всё ещё дрожали — мелко, непрерывно, — и я сжимала их, пытаясь унять эту дрожь, но она не уходила. Она поднималась выше, в живот, в грудь, в горло. Каждый раз, когда я вспоминала, как он притянул меня ближе, когда я наклонилась вперёд, как я почувствовала его талию, его бёдра, прижатые к моим, — от этого воспоминания у меня перехватывало дыхание, а низ живота сжимался снова и снова, пульсируя в такт сердцу.