Сеанс Томления

Я вжалась спиной в шершавый ствол пальмы, чувствуя, как кора впивается в кожу через тонкую ткань топа. Ладони дрожали, упираясь в нагретое солнцем дерево. Я не могла смотреть на него. Потому что если бы я посмотрела сейчас в его тёмные, почти чёрные глаза, я бы рассыпалась на куски. — Что ты творишь? — спросил он. Его голос был низким, почти шёпотом, но в нём не было злости. Только напряжение. Такое же, как у меня. Такое же, как всегда, когда он стоял слишком близко. Я молчала. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Вместо ответа я начала нервно ходить взад-вперёд — от пальмы к лежаку и обратно. Шаги были быстрыми, почти судорожными. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать дрожь, которая разливалась по всему телу. — Я не понимаю, что со мной происходит, — голос срывался. — Я ничего не понимаю. Я не могу думать, когда ты рядом. Не могу нормально дышать. Не могу сосредоточиться ни на чём. Я пытаюсь… пытаюсь держать себя в руках, а ты… Я остановилась, обхватив себя ещё крепче, будто боялась развалиться на части прямо здесь. Гаррет сделал полшага ближе, но замер, увидев, как я напряглась. — Не подходи, — прошептала я едва слышно. Он остановился. — Ты дрожишь, — сказал он тише. Я услышала, как он сделал шаг ко мне, и дёрнулась, но не отодвинулась — некуда было. — Ты боишься меня? — Нет, — выдохнула я, и это была правда. — Я боюсь себя. Рядом с тобой. Он замер. Я чувствовала его взгляд на своём лице — тяжёлый, горячий, изучающий. Я смотрела куда-то в сторону, на пальмовые листья, на небо, на что угодно, только не на него. — Ханна, — сказал он, и в его голосе появилась осторожность. — Посмотри на меня. Я покачала головой. Вокруг, в нескольких шагах, уже собирались другие пары, которые закончили упражнение. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал свои ощущения, но я чувствовала их любопытные взгляды. Организатор с бейджиком посмотрела в нашу сторону, и я увидела, как Гаррет заметил это. Его плечи чуть расправились, а лицо стало более расслабленным — он буквально за секунду надел маску спокойного, уверенного мужчины, который просто разговаривает со своей спутницей. Ничего необычного. Ничего подозрительного. Я попыталась сделать то же самое — выпрямиться, убрать руки, перестать дрожать, но мои пальцы всё равно тряслись, а щёки горели — Ханна, — повторил он. — Пожалуйста. Я подняла глаза. Он стоял в двух шагах, не приближаясь, не касаясь. Его лицо было серьёзным, без той лёгкой усмешки, которую я привыкла видеть. Он смотрел на меня так, будто видел что-то, чего я сама в себе не замечала. Долгое время мы просто стояли в тишине. Я чувствовала его взгляд на своём лице — тяжёлый, горячий, изучающий. Он стоял в двух шагах, не приближаясь. Лицо серьёзное, без привычной лёгкой усмешки. В его взгляде было что-то новое — понимание, смешанное с напряжением. — Ты знаешь, — сказал он тихо, почти неслышно, наклоняясь чуть ближе, так, чтобы никто не услышал. — Ты знаешь, почему тебе так тяжело. У тебя совсем нет опыта. Совсем. И это нормально. Это просто… твоё тело просыпается. Впервые. И оно не знает, как справляться с тем, что чувствует. Я сглотнула. Горло пересохло, мое тело замерло просто на месте. — Откуда ты… — прошептала я. — Анна сказала, когда я подменял её. А потом я и сам увидел. По тому, как ты краснеешь от одного моего взгляда. Как отводишь глаза. Как теряешься и начинаешь дрожать, когда я стою слишком близко. Он оглянулся. Кто-то из участников ретрита проходил мимо, и Гаррет тут же улыбнулся — вежливо, дружелюбно, как улыбаются знакомым. Дождался, пока они пройдут. И снова повернулся ко мне. Его лицо снова стало серьёзным, напряжённым. Стыд обжёг меня мгновенно, горячо и беспощадно. Щёки, шея, уши — всё вспыхнуло. Я опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд, потому что в нём было слишком много понимания. Слишком много тёмного, голодного тепла, которое он пытался спрятать. Я смотрела на него, и я не знала, что сказать, что думать, что чувствовать, потому что мой мозг отключился, а тело жило своей жизнью, и оно горело, и оно требовало чего-то, чему я не могла дать названия. — Я не… я не хотела, чтобы ты знал, — прошептала я. — Я знаю, — сказал он, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Но теперь ты знаешь, что я знаю. Я не думал, что это будет так сильно, — продолжил он. Голос стал ниже, хриплый, почти надломленный. — Не думал, что ты будешь так реагировать… и что я сам буду сходить с ума рядом с тобой. Мимо прошла ещё одна пара — женщина с бейджиком и мужчина в гавайской рубашке. Гаррет чуть отстранился, и я почувствовала, как между нами снова появилось это привычное расстояние. Он улыбнулся им, сказал что-то про погоду, и они улыбнулись в ответ. Я стояла, вжавшись в пальму, и чувствовала, как мои пальцы дрожат, как моё сердце колотится где-то в горле, и я пыталась улыбнуться, но улыбка получалась нервной, дрожащей, как и всё моё тело Повисла тяжёлая, густая тишина. Я слышала его дыхание — неровное, сдержанное, как будто он изо всех сил пытался держать контроль, который уже трещал по швам. Вокруг, в нескольких шагах, кто-то смеялся, кто-то обсуждал упражнение, но я не слышала их. Только его. Его дыхание. Его напряжение. Этот жар, который исходил от него волнами, обжигал мою кожу даже на расстоянии. — Ты меня заводишь, — сказал он прямо, без улыбки, без привычной игры. Слова прозвучали грубо и честно. — Очень сильно. До такой степени, что я перестаю себя узнавать. Он резко отвёл взгляд и закинул обе руки за голову, сцепив пальцы на затылке. Я видела, как сильно напряжены его плечи, как выступили мышцы на руках, как побелели костяшки пальцев. Он стоял так, будто физически удерживал себя на месте — чтобы не сделать шаг вперёд, не схватить меня, не прижать к этой пальме и не сделать то, о чём мы оба думали. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня всё дрожит. Стыд, желание и какая-то отчаянная смелость смешались в один тугой, горячий ком. Я смотрела на его руки, сцепленные на затылке, на его широкую грудь, которая тяжело и глубоко вздымалась, на то, как рубашка натягивалась на его бицепсах. И этот жар — он становился невыносимым. Я не могла больше стоять и просто смотреть, как он мучается. Как мы оба мучаемся. Я сглотнула и, едва слышно, произнесла: — Тогда… ты. Гаррет замер. Медленно опустил руки и повернулся ко мне. Его глаза потемнели ещё сильнее. Зрачки расширились, почти закрыли голубизну. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я была не просто девушкой, которая стоит у пальмы и дрожит от страха и желания. Будто я была его единственной мыслью, его наваждением, его проклятием. — Что «тогда я»? — спросил он низко, хрипло. В голосе слышалась опасная осторожность. Он не двигался. Не делал шагов. Он просто стоял и ждал. Как зверь, который замер перед прыжком, но ещё не решил, стоит ли. Я почувствовала, как щёки вспыхнули ещё жарче. Сердце билось где-то в горле. Я смотрела на его грудь, на ключицы, на напряжённую линию челюсти — куда угодно, только не в глаза. Потому что если бы я посмотрела в его глаза сейчас, я бы не смогла вымолвить ни слова. Тишина стала почти невыносимой. — Что именно «я», Ханна? — спросил он наконец, и в его голосе появилась тёмная, низкая хрипотца, от которой у меня внутри всё переворачивалось, и я чувствовала, как этот голос проникает под кожу, оседает где-то в груди, заставляет сердце биться быстрее — Скажи прямо. Он стоял, сцепив руки в замок на затылке, и я видела, как напряжены его плечи, как под тканью рубашки перекатываются мышцы, как его пальцы сжимаются и разжимаются, будто он боролся с собой, с каждым моим словом, с каждым моим вздохом. Его глаза потемнели, стали почти чёрными в тени пальмы, и он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на этой террасе, на этом острове, в этом мире. Я закусила губу так сильно, что почувствовала лёгкую боль. Руки дрожали. Я обхватила себя за локти, пытаясь удержать остатки самообладания, но они ускользали, как вода сквозь пальцы, потому что он стоял так близко, и его запах — древесный, терпкий, с ноткой табака — заполнял всё пространство между нами, не оставляя мне ни кусочка воздуха, ни кусочка покоя. — У меня… нет опыта, — наконец выдохнула я, и голос прозвучал едва слышно. — Совсем. Ни в чём подобном. Я не знаю, как это бывает. Не знаю, как правильно… реагировать. Как себя вести. Как не сгореть заживо от одного твоего прикосновения. И если уж это должно случиться… то я хочу, чтобы это было с тобой. А не с кем-то, кто просто окажется рядом в какой-то момент. Я замолчала, чувствуя, как горло пересохло, как каждое слово даётся с трудом, как мне хочется провалиться сквозь землю, но я продолжаю, потому что если я остановлюсь сейчас, то не скажу этого никогда.. — И если уж это должно случиться… то я хочу, чтобы это было с тобой. Я замолчала, тяжело дыша. Признание далось мне с огромным трудом. Щёки горели так, будто я стояла у открытого огня, и я чувствовала, как этот жар разливается от щёк к шее, к груди, к животу, заставляя мои пальцы дрожать, а бёдра — сжиматься. Гаррет стоял неподвижно. Я чувствовала, как он смотрит на меня — долго, тяжело, словно пытался переварить каждое моё слово, разобрать его на части, понять, что за ним стоит. Его грудь поднималась и опускалась чаще обычного, и я видела, как под тканью рубашки бьётся его сердце — быстро, сильно, почти в унисон с моим. Он провёл рукой по лицу — медленно, будто собирался с мыслями, будто пытался унять этот пожар, который разгорался в нём с каждой секундой. Его пальцы дрожали, когда он убирал прядь волос со лба, и я заметила, как его челюсти сжались, как напряглись мышцы на его шее. — Ханна… — начал он, и голос был низким, почти болезненным. — Ты понимаешь, что говоришь?