Сеанс Томления

Я не успел даже понять, как это произошло. Только что она сидела рядом — напряжённая, дрожащая, с пылающими щеками — а в следующую секунду её уже не было. Она скатала коврик с какой-то судорожной, почти панической быстротой и растворилась в толпе участников, которые заканчивали занятие и медленно стекались к выходу. Я сделал шаг, потом другой, пытаясь разглядеть светлую майку и её волосы среди всех этих людей, но они смеялись, болтали, обсуждали свои ощущения, и я потерял её из виду. Чёрт. Я пошёл в номер, надеясь, что она там — просто устала и хочет побыть одна. Но номер встретил меня пустотой. Тишина давила на уши. Только кондиционер тихо гудел под потолком. Её сумка лежала на месте, папка с рецензиями — на тумбочке, даже блузка, которую она сняла вчера, всё ещё висела на спинке кресла. Она не ушла далеко — вещи на месте, комната не выглядит покинутой, значит, она где-то здесь, в отеле, на расстоянии нескольких минут ходьбы. Просто не хотела, чтобы я её нашёл. Или, может быть, хотела, но боялась того, что случится, когда мы снова окажемся вдвоём. Боялась своих реакций, которых не могла контролировать. Я провёл рукой по лицу, потом запустил пальцы в волосы. Пальцы слегка дрожали. Чёрт. Я снова перегнул. Должен был остановиться раньше, когда почувствовал, как она дрожит под моими руками. Должен был быть мягче. Но я не смог. Каждое её дыхание, каждый тихий, сдержанный звук, который она пыталась спрятать, действовал на меня сильнее, чем я был готов признать. Я вышел из номера и спустился в холл. Организатор с бейджиком подсказал, что она ушла в комнату для медитаций. Я медленно пошёл по длинному коридору в тихую часть отеля. Когда я толкнул дверь, внутри было сумрачно и очень спокойно. Мягкие цветные проекции медленно скользили по стенам и полу — волны, облака, круги на воде. Пахло лавандой и сандалом. Она сидела в центре комнаты на низком пуфе, обхватив колени руками, и смотрела на меняющиеся узоры света. Её лицо выглядело почти безмятежным, но я видел, как напряжены плечи, как пальцы крепко сжимают край пуфа, как она дышит слишком часто и поверхностно. Я опустился на такой же низкий пуф рядом с ней — не вплотную, оставляя между нами полметра, расстояние, которое казалось одновременно безопасным и насмешливо маленьким. Я не касался её. Даже руки держал на коленях, сцепив пальцы в замок, чтобы не поддаться желанию протянуть их к ней. Я просто сидел и смотрел на световые узоры на стене, на то, как они перетекают из синего в зелёный, из зелёного в золотистый, и ждал. Она почувствовала меня мгновенно. Я видел это по тому, как её плечи чуть напряглись, как дыхание на секунду замерло, а потом стало ещё более частым, прерывистым. Как же мы дошли до этого? Ещё неделю назад всё было просто — договор, роль, границы. А теперь каждый взгляд, каждое прикосновение превращается в испытание. И самое страшное — мне это начинает нравиться. Через несколько мгновений она нервно сдвинулась на пуфе — так, будто пыталась незаметно увеличить расстояние между нами, отодвинуться хотя бы на несколько сантиметров, словно эти сантиметры могли спасти её от того, что происходило в её теле. Я мягко, но уверенно положил ладонь на край её пуфа, не давая ей отодвинуться дальше, не грубо, но настойчиво, так, чтобы она поняла: убегать больше некуда, и мы оба это знаем. Она замерла — вся, сразу, даже дыхание, кажется, остановилось на секунду. Я не убирал руку. Не давил, не прижимал, не делал ничего, что могло бы её испугать. Я просто держал ладонь на границе её пространства — спокойно, настойчиво, без намёка на агрессию, но с чётким, невысказанным посланием: ты не отодвинешься, мы остаёмся здесь, и нам придётся с этим что-то делать. Она снова попыталась сдвинуться — осторожно, почти незаметно, будто надеялась, что я не замечу этого мелкого, судорожного движения. Я слегка усилил давление пальцев на край пуфа, и этого оказалось достаточно, чтобы она поняла: я вижу всё, я чувствую каждое её движение, и я не позволю ей сбежать — не потому, что я злой или жестокий, а потому что побег не решит ничего, а только отсрочит неизбежное. Её пальцы, которые до этого лежали спокойно, теперь начали беспокойно теребить край шорт, и этот жест, такой мелкий, такой детский, сказал мне о её состоянии больше, чем любые слова. Я не произносил ни слова, потому что знал: сейчас любая фраза, любой звук могут сломать эту хрупкую, напряжённую тишину, которая держалась между нами на честном слове и на моём обещании не прикасаться к ней. Я просто смотрел на неё — на её дрожащие ресницы, которые она не могла унять, как ни старалась, на то, как она прикусывает нижнюю губу, сжимая её зубами так сильно, что она уже начала белеть, на жилку, которая пульсировала на её шее, выдавая учащённое сердцебиение, на то, как она упорно смотрит на цветные проекции на стене, делая вид, что меня здесь нет и ничего не происходит. Ты пытаешься спрятаться. Но я вижу тебя всю. Она прикусила губу, нервно провела пальцами по краю пуфа, сглотнула. Я видел, как она облизывает губы, как её пальцы то сжимаются в кулак, то разжимаются. Я откинулся на пуфе, закинул руки за голову и уставился в потолок, где плыли цветные круги. Потом опустил руки, сцепил их на коленях и снова посмотрел на неё — на босые ноги с маленькими пальцами, которые чуть шевелились, на колени, на шорты, которые сидели слишком низко. Я заставил себя отвести взгляд, провёл рукой по волосам, сжал затылок и снова посмотрел. Она снова попыталась незаметно отодвинуться. Я медленно положил ладонь на край её пуфа, не давая ей уйти дальше. — Хватит, — сказал я тихо. Она замерла. Я видел, как её грудь поднимается чаще, как она прикусывает губу, как пальцы нервно впиваются в край шорт. Чёрт, почему она так реагирует на меня? Почему каждое моё движение заставляет её дрожать? Я же говорил себе, что это просто сделка. Просто роль. Почему тогда я не могу отвести взгляд от её губ? Я откинулся назад, закинул руки за голову и тяжело выдохнул, глядя на медленно плывущие по потолку световые узоры. — Я говорил тебе.... — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не лучший вариант для тебя. Это была сделка. Ты помогаешь мне выглядеть прилично на этом чёртовом ретрите. Я помогаю тебе с рецензиями. Всё. Никаких осложнений. Говорил. А сам сейчас сижу и хочу только одного — придвинуться ближе, провести пальцами по её шее, почувствовать, как она вздрогнет. Какого чёрта я себя обманываю? Она молчала. Я чувствовал её взгляд на себе — горячий, растерянный, полный всего того, что она пыталась спрятать. — Я не ожидал, что всё зайдёт так далеко, — продолжил я тише. — Не ожидал, что ты будешь краснеть от каждого моего взгляда. Не ожидал, что мне будет так тяжело держать руки при себе, когда ты рядом. Каждый раз, когда она смотрит на меня вот так, я забываю, зачем мы здесь. Забываю про сделку. Забываю, что я должен быть для неё просто помощником. А вместо этого думаю только о том, каково это — наконец коснуться её по-настоящему. Она подняла на меня глаза. В них было столько всего — страх, желание, стыд, confusion. — Я хочу тебя, Ханна, — сказал я прямо, но очень тихо. — Очень. Но я не собираюсь быть тем парнем, который возьмёт твою первую близость просто потому, что не смог сдержаться в тёмной комнате для медитаций. Ты заслуживаешь большего. И уж точно не меня в качестве первого опыта. Говорю это вслух, а сам представляю, как бы это было. Как бы она выглядела, если бы я наклонился и поцеловал её. Как бы она дрожала подо мной. Как бы она выдыхала моё имя. И мне от этого становится только хуже. Я откинулся назад, сцепив пальцы на коленях так сильно, что костяшки побелели. — Поэтому давай просто посидим здесь, — закончил я. — Без касаний. Без поцелуев. Без всего того, о чём мы оба сейчас думаем. Сиди и молчи, Гарет. Не трогай её. Не смотри на её губы. Не думай о том, как она прижималась к тебе во время турбулентности. Ты обещал ей помочь. А не сломать. Тишина между нами стала почти невыносимой. Я чувствовал жар её тела даже на расстоянии. Чувствовал, как она борется с собой. Как я борюсь с собой. Каждый вдох, каждый её маленький вздох, каждое едва заметное движение отдавалось во мне электрическим разрядом. Я закрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь успокоить тело, которое отказывалось слушаться.