Сеанс Томления

— Почему ты так на меня реагируешь? — спросил я, не открывая глаз, потому что если бы я открыл их и посмотрел на неё сейчас, в этом полумраке, где лавандовый запах смешивался с её цветочным ароматом, я бы не смог держать себя в руках, и этот вопрос, который я задал, был не риторическим, мне правда нужно было понять, почему каждое моё движение, каждый взгляд, каждое случайное касание заставляло её дрожать, сжиматься, краснеть до самых корней волос. Она молчала долго, так долго, что я успел сосчитать несколько своих ударов сердца, тяжелых, неровных, и услышать, как она облизывает губы, как сглатывает, как её пальцы нервно гладят ткань шорт, и это ожидание было пыткой, потому что я не знал, что она скажет, боялся, что она скажет что-то, что разрушит эту хрупкую, напряжённую тишину, или, наоборот, не скажет ничего, и мы так и останемся сидеть, притворяясь, что ничего не происходит. — Я никогда… — начала она и замолчала, будто слова застряли в горле, и я услышал, как она сглотнула снова, и её голос, когда она продолжила, был таким тихим, почти беззвучным, что мне пришлось наклониться ближе, чтобы не пропустить ни слова. — Я никогда не чувствовала себя желанной. По-настоящему. икто ко мне не прикасался так, как ты...У меня вообще не было никакого опыта, Гаррет, ни с кем, ни разу, никто никогда не смотрел на меня так, как ты, и я не знаю, что с этим делать, я просто… теряюсь. Она сказала это, и каждое её слово упало на мою кожу, обожгло, заставило сердце биться ещё быстрее, потому что она открылась мне, полностью, без защиты, и от этого стало страшно и тепло одновременно, и я понял, что не могу больше сидеть с закрытыми глазами, не могу притворяться, что я спокоен. — Тогда слушай сейчас, — сказал я, открывая глаза и поворачиваясь к ней, и мой голос стал мягче, чем я планировал, почти шёпотом, потому что она смотрела на меня, и в её глазах было столько всего — страх, надежда, растерянность, — что я забыл, где мы находимся и зачем мы здесь. — Ты красивая. Умная. И когда ты смотришь на меня своими огромными глазами, я забываю, как дышать. Она моргнула, и я увидел, как её щёки снова заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который я уже знал наизусть, как она прикусила нижнюю губу, как её пальцы сжались на коленях, и я продолжил, чувствуя, как каждое моё слово падает между нами, меняет что-то, делает эту тишину более живой, более настоящей. — Давай заключим новую сделку, — сказал я, и уголок моего рта чуть дёрнулся, потому что идея была безумной, но другой у меня не было. Она прищурилась, и в её глазах мелькнуло любопытство и недоверие, смешанные в один густой, липкий ком. — Какую? — спросила она, и её голос дрожал. — Мы остаёмся здесь, — сказал я, медленно убирая руки с колен и кладя их на пуф по бокам, чувствуя, как ткань шершавит подушечки пальцев, как моё тело напряжено до предела, как я сдерживаюсь, чтобы не протянуть руки к ней. — И мы не прикасаемся друг к другу. Но мы можем говорить. Обо всём. Честно. Без притворства. Она подумала секунду, и эта секунда растянулась в бесконечность, я слышал, как она дышит, как её сердце колотится, как бьётся жилка на её шее, и я уже приготовился к тому, что она откажется, встанет и уйдёт, как тогда, в первый раз, но она кивнула, медленно, неуверенно, но кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я начну. Она замолчала, и я ждал, чувствуя, как мои пальцы сжимают край пуфа, как ногти впиваются в ткань, и она спросила, и её голос был таким тихим, почти шёпотом, что я наклонился ближе, и наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга: — Почему ты так боишься быть моим первым? Я смотрел на неё, и я не знал, что ответить, потому что ответ был сложным, и он был простым одновременно, и я начал говорить, и мой голос был низким, хриплым, почти грубым: — Ты не понимаешь, — сказал я, и я замолчал, подбирая слова, потому что если бы я сказал всё, что думал, это прозвучало бы как оправдание, а я не хотел оправдываться, я хотел быть честным. — Это не страх, Ханна. Это ответственность. Твой первый раз не должен быть с мужчиной, который не уверен, что сможет остановиться. Который каждую секунду, проведённую рядом с тобой, думает только о том, как бы прижать тебя к себе и не отпускать. Ты заслуживаешь нежности. А я… я не уверен, что смогу дать тебе нежность, когда внутри меня всё горит. Она смотрела на меня, и в её глазах было столько всего — удивление, понимание, что-то ещё, чему я боялся дать название, — и я понял, что сказал слишком много, что эти слова, такие откровенные, такие честные, разрушили последнюю стену между нами. И в этот момент я забыл обо всех обещаниях. Я не думал. Я просто наклонился, взял её лицо в ладони, чувствуя, как её кожа горит под моими пальцами, как её щёки влажные, как она замирает, не дыша, и я поцеловал её. Не нежно. Не спрашивая разрешения. Глубоко. Жадно. Так, как хотел все эти дни. Она ахнула в мои губы, и этот звук — тихий, испуганный, сладкий — ударил меня под дых, и я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою рубашку, притягивая меня ближе, и я ответил на это движение, углубляя поцелуй, чувствуя вкус её губ — сладкий, с лёгкой горчинкой, — и я хотел, чтобы этот момент не заканчивался никогда, чтобы она стонала в мои губы, чтобы её пальцы сжимали ткань моей рубашки, чтобы я мог забыть обо всём, кроме неё. Я оторвался только затем, чтобы перевести дыхание, и мои руки всё ещё держали её лицо, и я смотрел на неё — на её расширенные глаза, на припухшие губы, на пунцовые щёки, — и она смотрела на меня, и я видел, как она тяжело дышит, как её грудь поднимается и опускается, как она дрожит. И вдруг она резко встала. Пуф скрипнул, и я поднял голову, чувствуя, как холодный воздух ударил в то место, где только что было её тепло, и мне стало пусто, и я сразу же захотел вернуть её, прижать к себе, но я заставил себя сидеть, смотреть на неё, ждать. — Ханна? — спросил я, и мой голос был низким, хриплым, почти чужим. — Я не могу, — сказала она, и её голос дрожал, и она смотрела куда-то в сторону, на проекции, на стены, на что угодно, только не на меня. — Не могу сидеть здесь и притворяться, что ничего не происходит. Ты прав. Это неправильно. Я не должна… — Иди сюда, — сказал я, и это прозвучало как приказ, потому что я не мог позволить ей сбежать, не сейчас, не после того, что случилось, не после того, как я наконец коснулся её губ. Я взял её за руку и потянул вниз, на пуф, и она села, и я приобнял её за плечи, чувствуя, как её тело напряжено, как оно не слушается, как она замерла, не зная, что делать. Тогда я взял её за бёдра и приподнял, устраивая между своих ног, так, чтобы её спина прижалась к моей груди, а её затылок коснулся моего плеча, и она выдохнула — долго, шумно, будто сбросила с себя что-то тяжёлое, что носила внутри весь день. — Ты слишком много думаешь, — сказал я, и в моём голосе появилась та самая лёгкая, опасная усмешка, которую она уже знала, и от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — Просто сиди. Дыши. Не анализируй. Она не ответила, но я чувствовал, как её плечи постепенно опускаются, как она перестаёт бороться с собой, как её дыхание становится ровнее, глубже, и это маленькое, почти незаметное изменение успокаивало меня сильнее, чем любые слова. Мои руки лежали на её бёдрах — не сжимая, не двигаясь, просто лежали, и я чувствовал, как под тонкой тканью её шорт напряжены мышцы, как они постепенно отпускают, и она откидывает голову назад, касаясь затылком моего плеча. — Хочешь, я расскажу тебе историю? — спросил я, и мой голос был низким, почти шёпотом, потому что не хотел нарушать эту тишину, которая стала какой-то новой — не напряжённой, не злой, а просто живой, тёплой, почти домашней. Она повернула голову, и её глаза встретились с моими, и я увидел в них удивление и любопытство. — Какую? — спросила она. — Про то, как я впервые попробовал местное блюдо и чуть не сжёг себе язык, — сказал я, и уголок моего рта дёрнулся. — Ты серьёзно? — спросила она, и в её голосе появилась та самая лёгкая, почти игривая нотка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Абсолютно, — сказал я. — Это было на Бали, три года назад. Я приехал на конференцию, и местные коллеги решили показать мне, что значит "острый по-настоящему". Она поджала под себя ногу, поворачиваясь ко мне всем телом, и я чувствовал, как её колено касается моего бедра, и от этого случайного, почти невесомого прикосновения моё дыхание сбилось, но я заставил себя продолжать, потому что её глаза блестели, и она слушала. — Они принесли суп с перцем, — сказал я, и я смотрел на её губы, которые чуть приоткрылись, когда она слушала. — Я думал, что я крепкий орешек, что меня не прошибить. Сделал большой глоток. И всё. — Что "всё"? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Глаза на лоб, слёзы градом, сопли текут, я сижу красный как рак, а они смеются, — сказал я, и она засмеялась, и этот смех — такой звонкий, такой искренний — заставил меня забыть, где мы находимся и зачем мы здесь. — Я пил воду литрами. Ничего не помогало. Потом они дали мне рис. Обычный, белый рис. И всё прошло. — Ты пил воду? — спросила она, и её глаза блестели. — Но вода же не помогает от острого. — Я не знал, — сказал я, и я пожал плечами, и она засмеялась снова, и я смотрел на неё, на её улыбку, на её глаза, на её губы, и чувствовал, как внутри меня разливается что-то тёплое, почти нежное. — Ты это специально делаешь? — спросила она, вытирая выступившие от смеха слёзы уголками глаз. — Что именно? — спросил я, и в моём голосе появилась та самая лёгкая, опасная усмешка. — Отвлекаешь меня. Рассказываешь глупости. Чтобы я не думала о том, что… Она замолчала, и я почувствовал, как её пальцы сжались на моей руке, как она напряглась, и я знал, что она хотела сказать «о том, что случилось», но не решилась. — Может быть, — сказал я, и мои пальцы скользнули по её плечу вверх, к шее, и я почувствовал, как она вздрогнула, как её дыхание сбилось. — А может, я просто хочу, чтобы ты запомнила меня не только как парня, который не может держать себя в руках. Она повернулась ко мне, и её глаза были такими близкими, что я видел каждую ресницу, каждый блик в её глазах, каждую морщинку в уголках губ. — А какой ты? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказал я, и я провёл большим пальцем по её шее, медленно, почти невесомо, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками, как она замирает, не дыша. — Какой я, по-твоему? Она смотрела на меня, и я видел, как её губы дрожат, как она сглатывает, как её грудь поднимается и опускается всё чаще. — Ты сложный, — сказала она наконец, и её голос был таким тихим, что я почти не услышал его. — Ты заботливый и отстранённый одновременно. Ты смеёшься, но я вижу, как ты напряжён. Ты смотришь на меня так, будто я единственная женщина в мире, но отталкиваешь, когда я подхожу слишком близко. И я не знаю, что с этим делать. Я сжал её пальцы, и она не отдёрнула. Она сидела между моих ног, прижавшись спиной к моей груди, и я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как она перестаёт бороться с собой, перестаёт сжиматься в комок, как её дыхание становится ровнее, глубже. — Я сказала тебе... я сказала то, что не должна была говорить, — прошептала она, и её голос дрожал. — Это было глупо. По-детски. Я сжал её пальцы, и она не отдёрнула. — Это не было глупо, — сказал я, и мой голос был мягче, чем я планировал, почти шёпотом. — Это было честно. Просто я растерялся. Не потому, что ты сказала что-то не то. А потому, что я не ожидал, что ты скажешь именно это. Я не знал, что ответить. И всё. Он повернулась ко мне, и её глаза были влажными, и она смотрела на меня, и в её взгляде было столько всего — стыд, растерянность, надежда. — Я не должна была так говорить, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, и она отвела взгляд, снова уставилась на проекции. — Это было неправильно. Мы договорились. Сделка. Ты помогаешь мне с рецензиями. Я помогаю тебе с ретритом. И всё. — Забудь про сделку, — сказал я, и мой голос был низким, почти грубым. — Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло удивление. — Не надо, — сказала она, и её голос дрожал. — Не надо делать это сложнее, чем есть. Я просто... я не хочу, чтобы ты думал, что я... что я жду чего-то от тебя. Что я давлю. Что я...