Сеанс Томления

— Я сказала тебе… то, что не должна была говорить, — прошептала она. Голос дрожал, едва слышный. — Это было глупо. По-детски. Я сжал её пальцы. Она не отдёрнула руку. — Это не было глупо, — ответил я тихо, почти в её волосы. — Это было честно. Просто я… растерялся. Не потому, что ты сказала что-то не то. А потому, что я не ожидал услышать это именно от тебя. И не знал, как правильно ответить. Она сидела между моих ног, спиной плотно прижатой к моей груди. Я чувствовал каждое её дыхание — короткое, нервное, почти паническое. Мои руки лежали на её бёдрах, и я знал, что должен держать их спокойно. Но не смог. Моя ладонь медленно скользнула вверх по её ноге. Ткань шортиков была тонкой, почти невесомой. Я чувствовал тепло её кожи сквозь неё, чувствовал, как мышцы под моей ладонью мгновенно напряглись. Ханна резко втянула воздух, но не отодвинулась. Только сильнее вжалась в меня, будто пыталась спрятаться... — Мне нужно, чтобы ты поняла, — прошептал я ей в ухо, голос низкий и хриплый. — Ты говоришь, что хочешь меня. Что хочешь, чтобы это был я. Но ты даже не представляешь, что это значит. Мои пальцы забрались под край шортиков. Медленно. Намеренно. Под тонкую ткань трусиков. Я провёл подушечкой пальца по самому краю, почти не касаясь, но достаточно близко, чтобы она почувствовала. Ханна дёрнулась всем телом, её дыхание превратилось в короткие, испуганные всхлипы. Она вцепилась пальцами в мою руку, но не оттолкнула — просто держала, дрожа. — Гаррет… — выдохнула она, и в её голосе была настоящая паника. Я не остановился сразу. Специально провёл пальцем чуть дальше, чувствуя, как её тело сотрясается от смеси страха и возбуждения. Её бёдра сжались, пытаясь удержать мою руку, но при этом она сильнее прижалась ко мне спиной, будто не могла решить — бежать или остаться. — Видишь? — прошептал я ей в волосы, голос стал ещё ниже. — Ты говоришь «хочу», а сама дрожишь так, что я это чувствую каждой клеткой. Ты паникуешь от одного моего пальца. Что будет, если я зайду дальше? Если я действительно начну? Она тяжело, прерывисто дышала. Я чувствовал, как её грудь вздымается слишком быстро, как её пальцы впиваются в мою руку, как она пытается сдержать дрожь и не может. Её ноги слегка дрожали между моих. Я медленно вытащил руку из-под шортиков и положил её обратно на бедро — уже поверх ткани. Ханна выдохнула так, будто только что вынырнула из воды. — Вот поэтому я сказал «не сейчас», — продолжил я тихо, почти устало. — Не потому, что не хочу тебя. А потому, что ты ещё не готова. И я не хочу быть тем, кто это увидит и всё равно продолжит. Она молчала. Только тяжело дышала, всё ещё сидя между моих ног, прижавшись ко мне спиной. Я чувствовал, как её тело мелко дрожит, как она пытается прийти в себя после того, что я только что сделал. В комнате было тихо, только далёкие звуки медитации и приглушённый шёпот женщин в углу. Никто на нас не смотрел. Но это уже не имело значения. Я прижал губы к её затылку и прошептал, почти неслышно: — Когда вернёмся домой… когда вся эта обстановка, этот ретрит, эта сделка останутся позади… тогда и поговорим по-настоящему и без паники со страхом. Когда ты точно будешь знать, чего хочешь. Я не убрал руки. Они всё ещё лежали на её бёдрах, поверх ткани, и я чувствовал, как её мышцы постепенно расслабляются, но не до конца — оставалась какая-то внутренняя пружина, которая не давала ей откинуться на меня полностью, как минуту назад, до того, как мои пальцы скользнули туда, куда не должны были. Теперь она держалась иначе — осторожнее, будто боялась спровоцировать меня снова. Или боялась спровоцировать себя. В углу комнаты женщины зашептались громче, кто-то из них включил телефон, и мягкий свет экрана разрезал полумрак белым, холодным лучом. Проекции на потолке продолжали свой бесконечный танец — волны сменялись облаками, облака — кругами на воде, и этот ритм, медленный, убаюкивающий, не совпадал с тем, как колотилось моё сердце. — Ты злишься? — спросила она наконец, и её голос был таким тихим, что я скорее угадал слова, чем услышал их. Она не поворачивалась, говорила куда-то в пустоту, в проекции, и я видел только её затылок, её волосы, собранные в небрежный пучок, и тонкую линию шеи, которая всё ещё хранила следы загара. Я провёл большим пальцем по её бедру, легко, почти невесомо, просто чтобы она чувствовала, что я здесь, что я не ушёл, не отстранился после того, что сделал. — Нет, — ответил я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Я уже сказал. Я растерялся. Не от злости. От того, как сильно ты на меня действуешь. Она сглотнула, и я увидел, как движется её кадык, как она облизывает губы — должно быть, пересохшие от этого бесконечного, душащего напряжения. — А сейчас? — спросила она. — Ты сейчас тоже растерян? — Сейчас я просто держу тебя, — сказал я, и каждое слово давалось с трудом, потому что я хотел добавить что-то ещё, но не добавил. — И пытаюсь не думать о том, как ты пахнешь. — Плохо получается? — спросила она. — Ужасно, — признался я. — Я думаю только об этом. О твоём запахе. О том, как твои волосы касаются моего лица. О том, что я только что сделал. И о том, что хочу повторить. Она замерла. Её пальцы, которые лежали на моих коленях, сжались, вцепились в ткань моих брюк, и я почувствовал, как её ногти впиваются в мою кожу даже через плотную материю. — Не надо, — прошептала она. — Не надо так говорить. — Почему? — спросил я, хотя знал ответ. Она не хотела слышать это не потому, что ей было неприятно. А потому, что каждое моё слово отзывалось в ней чем-то таким, что она не умела контролировать. — Потому что я тогда… я снова… — она запнулась, и её голос сорвался, стал совсем тонким, почти детским. — Я не могу думать, когда ты так говоришь. — Нам пора, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Я не хотел, чтобы мы уходили. Я хотел сидеть здесь вечность, чувствуя её спину на своей груди, её бёдра в своих ладонях, её дыхание, которое постепенно выравнивалось и уже не было таким паническим. Но женщины ушли, и скоро могли прийти другие, а я не был уверен, что смогу повторить этот фокус с самоконтролем. Она кивнула, но не шевельнулась. Её тело не слушалось — я чувствовал это по тому, как она пыталась приподняться и снова оседала, будто ноги превратились в вату, а мышцы отказались работать. Она тихонько выдохнула что-то вроде «чёрт» и сжала мои колени сильнее, пытаясь найти опору. — Давай помогу, — сказал я, и мои руки, которые всё ещё лежали на её бёдрах, скользнули ей на талию. Тонкая ткань футболки была влажной от жары, и я чувствовал, как под ней двигаются её рёбра, когда она дышит. Я приподнял её, не спрашивая, не дожидаясь разрешения. Просто взял за талию и поднял, одновременно сдвигая свои ноги, чтобы освободить место. Её спина скользнула по моей груди, и я почувствовал, как её лопатки трутся о мои рёбра, как её волосы задевают мой подбородок. Она оказалась на ногах быстрее, чем успела испугаться — я чувствовал это по тому, как она ахнула, коротко, удивлённо, и её руки рефлекторно вцепились в мои предплечья. — Держу, — сказал я ей в затылок, и она кивнула, всё ещё не оборачиваясь. Я встал с пуфа. Мои ноги затекли — я сидел в одной позе слишком долго, и кровь с трудом пробивалась к ступням, вызывая неприятное покалывание. Я сделал шаг к ней и оказался в полуметре, не ближе. Я боялся подходить ближе. — Ханна, — позвал я. Она подняла голову. Её глаза были влажными, но она не плакала — просто блестели, отражая оранжевый свет проекций. Её губы были припухшими, и я знал, что она их кусала, потому что сам делал так, когда не мог справиться с тем, что происходит внутри. — Всё нормально? — спросил я, и этот вопрос был глупым, потому что ничего нормально не было. Но я должен был спросить. — Нормально, — ответила она, и её голос был ровнее, чем я ожидал. — Просто... мне нужно выйти.