Сеанс Томления

Мы вышли из комнаты для медитаций молча. Дверь закрылась за нами с мягким щелчком, отрезав звуки волн и запах лаванды. Коридор был пустым, освещённым тёплым приглушённым светом. Ханна шла чуть впереди, обхватив себя руками, будто всё ещё пыталась удержать то, что происходило внутри неё. Я шёл следом, и каждый её шаг отдавался во мне тяжёлым, горячим толчком. Воздух между нами был густым. Мы не касались друг друга. Даже не смотрели. Но я чувствовал её — каждое движение её бёдер в этих чёрных шортиках, каждое напряжение плеч, каждый короткий вдох. Мои руки до сих пор помнили тепло её кожи под тонкой тканью. Пальцы, которые только что были под краем её шортиков, до сих пор дрожали от желания вернуться туда. Я сжал кулаки в карманах шорт и заставил себя дышать ровно. В лифте мы оказались одни. Двери закрылись, и пространство сразу стало слишком тесным. Ханна стояла у зеркальной стены, глядя на своё отражение, а я стоял позади неё, чуть сбоку. Наши взгляды встретились в зеркале всего на секунду. Она быстро отвела глаза, щёки снова вспыхнули. Я видел, как она прикусила нижнюю губу — то самое движение, от которого у меня внутри всё сжималось. Я хотел сказать что-то. Хотел разрядить эту тишину. Но не смог. Всё, что я мог — это стоять и смотреть на её затылок, на тонкую прядь волос, прилипшую к шее, на то, как она нервно переминается с ноги на ногу. Двери лифта открылись. Мы дошли до номера в полной тишине. Только звук наших шагов по ковру и моё собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Я открыл дверь ключ-картой. Щелчок. Мы зашли. В номере было прохладнее, чем в коридоре. Кондиционер тихо гудел. Лунный свет падал через большое окно, рисуя серебристые полосы на кровати. Ханна сразу прошла к своей стороне, поставила коврик для йоги у стены и начала рыться в своей сумке, будто ей срочно нужно было чем-то занять руки. Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя на неё. Она была напряжена до предела — плечи подняты, движения резкие, чуть суетливые. Я видел, как она злится на себя. Как ей стыдно за то, что сказала у пальмы. Как она смущается теперь, когда мы остались вдвоём. Я медленно прошёл в комнату, снял майку и бросил её на стул. Ханна украдкой посмотрела на меня, но тут же отвела взгляд, будто обожглась. — Хочешь в душ первой? — спросил я спокойно, хотя голос всё ещё был ниже обычного. — Нет… иди ты, — ответила она тихо, не поднимая глаз. — Я потом. Я кивнул и пошёл в ванную. Но даже под холодными струями воды я не мог успокоиться. Мои руки до сих пор помнили ощущение её кожи. Её дрожь. То, как она вжалась в меня, когда мои пальцы забрались под край шортиков. Я стоял под водой, сжимая челюсть, и пытался выкинуть из головы эти картинки. Не получалось. Когда я вышел, завернувшись в полотенце на бёдрах, Ханна сидела на краю кровати, обхватив колени руками. Она уже переоделась в свою тонкую майку и шорты для сна. Увидев меня, она быстро отвела взгляд, но я успел заметить, как её щёки снова вспыхнули. Я прошёл к своей стороне кровати и лёг, оставив между нами большое пространство. Мы оба молчали. Тишина была тяжёлой, живой, полной всего того, что мы не сказали... Я лежал на спине, глядя в потолок, где от уличных фонарей дрожали жёлтые пятна, и слушал, как Ханна дышит. Её дыхание было неровным, с затяжными паузами, будто она засыпала и тут же просыпалась снова, не в силах отпустить контроль. Она лежала на своей стороне, свернувшись калачиком лицом ко мне, но на расстоянии вытянутой руки. Я чувствовал тепло её тела — даже сквозь разделяющий нас воздух, даже сквозь простыню, которую она натянула до подбородка. Пахло её шампунем — кокосом и чем-то цветочным, и этим особым запахом сна, когда кожа становится теплее и мягче. — Гаррет? — позвала она в темноту, и её голос был тихим, почти неслышным, но я разобрал каждую букву, потому что я ждал, когда она заговорит. — М? — ответил я, не поворачивая головы, боясь, что если я посмотрю на неё, то не смогу сохранять это дурацкое расстояние. Пауза затянулась. Она сглотнула, и я услышал этот звук — тихий, влажный, нервный. — Я не могу уснуть, — сказала она наконец, и в её голосе было что-то детское, беззащитное, от чего у меня сжалось сердце. — Слишком далеко. — Что слишком далеко? — спросил я, хотя знал ответ. Я просто хотел услышать, как она это скажет. — Ты, — выдохнула она, и это слово упало между нами, тяжёлое, как камень. — Ты слишком далеко. Я закрыл глаза и сделал вдох. Глубокий, медленный, чтобы не закричать. Потом повернул голову и посмотрел на неё. Её глаза блестели в полумраке, и она смотрела на меня не отрываясь, и в её взгляде не было игры — только усталость, только отчаянная потребность в тепле, только то, что она не умела просить, но просила сейчас. — Иди сюда, — сказал я, и мой голос был хриплым, почти приказом. Она не заставила себя ждать. Она скользнула ко мне, устраиваясь на моём плече, прижимаясь всем телом, будто мы делали это тысячу раз. Её нога перекинулась через мою, её рука легла на мою грудь, и я чувствовал, как её пальцы автоматически сжимают ткань моей футболки, будто даже во сне она боялась, что я исчезну. — Так лучше? — спросил я, и мой голос был хриплым, потому что она была слишком близко, и я чувствовал каждый изгиб её тела, каждое дыхание. — Лучше, — прошептала она, утыкаясь носом мне в шею. Я обнял её свободной рукой, провёл ладонью по её спине, чувствуя, как её майка задирается, и мои пальцы касаются голой кожи. Она вздрогнула, но не отодвинулась, наоборот, прижалась сильнее, и я понял, что это не игра, не проверка, не попытка заставить меня сорваться — просто ей было нужно тепло. Так же, как мне нужно было держать её. Она что-то пробормотала во сне, ещё теснее прижимаясь ко мне, и я закрыл глаза, позволяя этому моменту — такому неправильному, такому опасному, такому желанному — длиться вечность. Я не знал, сколько мы проспали. Но когда я открыл глаза, в комнате было светло, и она лежала на мне так же, как заснула..