Сеанс Томления

Я проснулся первым. Ханна лежала практически на мне — голова на моём плече, одна нога перекинута через мою, рука лежит у меня на груди, пальцы слегка сжимают ткань футболки, будто даже во сне она боялась, что я исчезну. Её тонкая майка задралась высоко, открывая полоску голой кожи на талии и край белых трусиков. Я чувствовал каждое её дыхание — тёплое, ровное, прямо на мою шею. Её грудь мягко прижималась к моему боку при каждом вдохе. Тело отреагировало мгновенно. Жарко, тяжело, требовательно. Я замер, боясь пошевелиться. Если я сдвинусь, она проснётся. А я ещё не был готов встретить её взгляд после вчерашнего — после того, как мои пальцы забрались под край её шортиков, после того, как она дрожала между моих ног и всё равно не отодвинулась. Я смотрел на неё. На приоткрытые губы. На ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На прядь волос, прилипшую к её щеке. На то, как её бедро лежит поверх моего, как её кожа касается моей. Каждый миллиметр контакта обжигал. Я хотел провести ладонью по её талии, ниже, под тонкую ткань. Хотел перевернуть её на спину и услышать, как она выдыхает моё имя уже не шёпотом. *Возьми себя в руки, Гарет. Ты вчера уже показал ей, насколько ты на грани.* Она зашевелилась. Тихо вздохнула, прижалась сильнее, уткнувшись носом мне в шею. Её губы коснулись моей кожи. Я сжал челюсть так сильно, что почувствовал вкус крови на языке. Ханна открыла глаза. Сначала в них было сонное, тёплое узнавание. Потом — резкое понимание. Она дёрнулась назад так резко, будто её ударило током, отползла на свой край кровати и села, быстро натягивая майку вниз. Щёки мгновенно вспыхнули густым, тёмным румянцем. — Доброе утро, — сказал я хрипло, не пытаясь скрыть, насколько низко звучит мой голос. — Доброе… — ответила она едва слышно, глядя куда угодно, только не на меня. — Извини, я опять… я не хотела… Она замолчала, явно злясь на себя. Я видел это по тому, как она сжимает край майки, как её пальцы дрожат, как она пытается спрятать смущение за раздражением. Я сел на кровати, провёл рукой по лицу. Полотенце, в которое я завернулся после душа вчера, всё ещё лежало на стуле. Я встал, не скрывая того, насколько напряжено моё тело. Ханна бросила короткий взгляд и тут же отвернулась, но я успел заметить, как её дыхание сбилось. — Ханна, — сказал я тихо. Она подняла на меня глаза. В них было всё: смущение, злость на себя, стыд за вчерашнее признание и то самое тёплое, тянущее желание, которое она не умела прятать. — Мы можем просто… не говорить об этом? — спросила она почти шёпотом. — Хотя бы сегодня. Я медленно кивнул, но не отвёл взгляд. — Можем, — ответил я. — Но это не значит, что я перестал об этом думать. Она закусила губу. Я видел, как она борется — хочет сказать что-то резкое, хочет спрятаться, но вместо этого просто сидит и смотрит на меня, краснея всё сильнее. Я сделал шаг к ней, остановился в полуметре. Воздух между нами снова стал густым, тяжёлым. — Если тебе нужно пространство, — сказал я низко, — скажи. Я могу пойти прогуляться. Или посидеть на балконе. Она покачала головой, не поднимая глаз. — Не нужно… — прошептала она. — Просто… я не знаю, как теперь себя вести рядом с тобой. Я наклонился, убрал прядь волос с её лица и провёл большим пальцем по её щеке. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Веди себя как обычно, — сказал я тихо. — А я буду пытаться не думать о том, как ты дрожала вчера между моих ног. Её щёки вспыхнули ещё ярче. Она быстро отвернулась, но я успел увидеть, как её дыхание участилось.Мы оба знали, что «как обычно» уже давно невозможно. После того, как я убрал руку от её щеки, мы сидели на кровати ещё несколько минут, не говоря ни слова. Тишина была плотной, почти осязаемой — её можно было резать ножом, как тот воздух между нами в комнате для медитаций. Ханна смотрела в окно, на пальмы, на небо, которое начинало светлеть, и её профиль казался вырезанным из старой фотографии — нерезким, тёплым, немного грустным. Я первым нарушил молчание. Спросил, не хочет ли она позавтракать. Она кивнула, не глядя на меня, и встала с кровати, натягивая шорты поверх трусиков, которые я видел краем глаза — белые, кружевные, совсем не для того, чтобы спать в них одной. Я отвернулся, давая ей пространство, но в голове уже застряло это изображение — край кружева на её бёдрах, и я не мог его вытравить. Завтракали мы в общем зале. Нас никто не ждал — другие пары уже сидели за столами, переговариваясь и смеясь, и мы с Ханной взяли подносы и сели в углу, на скамейку под навесом из бамбука. Я чувствовал, как она избегает моего взгляда, как её пальцы дрожат, когда она берёт кусочек манго, как она облизывает сок с губ и тут же краснеет, будто поймала себя на том, что делает это специально. В общем зале для завтраков уже было людно. Другие пары сидели за длинными деревянными столами, переговаривались, смеялись, передавали друг другу тарелки с нарезанными фруктами и горячими лепёшками. Пахло кофе, жасминовым рисом и чем-то жареным — то ли беконом, то ли тофу, я не разбирал. Всё моё внимание было сосредоточено на девушке, которая шла рядом со мной, стараясь не касаться моей руки. Мы взяли подносы. Ханна двигалась медленно, разглядывая еду, но я видел, что она не голодна — её взгляд скользил по тарелкам, не задерживаясь, а пальцы дрожали, когда она брала щипцы для манго. Она положила себе несколько кусочков, потом взяла маленькую пиалу с йогуртом и ложку. Я повторил за ней, просто чтобы чем-то занять руки, потому что если бы я стоял и смотрел на неё без дела, то выдал бы себя с головой. Мы сели в углу, на скамейку под навесом из бамбука. Солнце уже поднялось, и утренний свет пробивался сквозь листья, рисуя на столе движущиеся золотые пятна. Я сел напротив неё, хотя хотел сесть рядом. Но если бы я сел рядом, я бы касался её бедра своим, и тогда завтрак превратился бы в пытку. Впрочем, и так он ею был. Ханна отломила кусочек манго и поднесла ко рту. Сок блеснул на её нижней губе, и она быстро облизнулась, а потом замерла, будто только что поняла, как это выглядит со стороны. Её щёки вспыхнули, она опустила глаза и уставилась в свою тарелку, делая вид, что очень занята раскладыванием фруктов по цветам. — Ты знаешь, — сказал я тихо, наклоняясь к ней через стол, — что когда ты облизываешь губы, у меня внутри всё переворачивается? Она подняла на меня быстрый, испуганный взгляд и тут же отвела. — Ты не должен говорить такие вещи за завтраком, — прошептала она.