Сеанс Томления

— Ты не должен говорить такие вещи за завтраком, — прошептала она, и её голос дрожал, а пальцы, которые я всё ещё держал в своей руке поверх стола, сжались в ответ, будто она хотела сказать «убери руку», но её тело думало иначе. — А когда должен? — спросил я, и мой голос стал ниже, потому что я смотрел на её губы, на крошечную капельку йогурта в уголке рта, которую она не заметила, и мне стоило огромных усилий не наклониться через стол и не стереть эту каплю большим пальцем, а потом, возможно, и губами. — Ночью, когда ты спишь на моём плече и твоя майка задирается до трусиков? Она подавилась воздухом, закашлялась, и я протянул ей стакан воды, чувствуя себя одновременно мерзавцем и самым счастливым человеком на этом острове, потому что её щёки стали такого глубокого, густого розового цвета, какой я не видел ни на одной женщине в своей жизни. Она сделала глоток, потом ещё один, вытерла губы тыльной стороной ладони, и только тогда я убрал свою руку, потому что в зал вошли организаторы с громкими объявлениями о начале лекций, и наша маленькая, вырезанная из общего времени минута закончилась. — Увидимся вечером... — сказал я, вставая из-за стола, и она кивнула, не глядя на меня, продолжая смотреть в свою тарелку, где йогурт давно растаял и превратился в мутную, неаппетитную лужу. Я ушёл на мастер-класс по парной терапии, сел в последнем ряду, уткнулся в блокнот и полтора часа рисовал не схемы семейных расстановок, а профиль Ханны, который успел выучить наизусть за эти несколько дней. Линия подбородка, изгиб шеи, родинка за левым ухом. Когда лекция закончилась, я порвал лист на мелкие кусочки и выбросил в мусорку, потому что если бы кто-то из коллег увидел этот рисунок, они бы поняли всё без лишних вопросов. А я ещё не был готов к тому, чтобы кто-то знал, насколько глубоко я уже увяз. Вечером нас собрали на открытой террасе у океана. Длинные деревянные столы, мягкий свет фонариков, запах жареного мяса, кокосового молока и цветов. Организаторы специально устраивали такие ужины «для укрепления связей» — чтобы все пары могли «поделиться энергией дня». Мы с Ханной пришли одними из последних. Я положил руку ей на талию, когда мы подходили к столу — как и полагается «заботливому парню». Она слегка вздрогнула под моей ладонью, но не отстранилась. Наоборот — чуть ближе прижалась, будто игра уже стала для неё рефлексом. Она вздрогнула под моей ладонью — едва заметно, но я почувствовал. Не отстранилась. Наоборот, чуть ближе прижалась, её бедро коснулось моего через тонкую ткань платья, и я забыл, как дышать. — Выглядишь потрясающе, — тихо сказал я ей на ухо, когда мы садились, и мои губы почти касались её мочки, и я чувствовал, как её дыхание сбилось. — Постарайся не краснеть каждый раз, когда я тебя трогаю. Иначе все решат, что мы только вчера познакомились. Она бросила на меня быстрый взгляд — смущённый, злой и горячий одновременно, как глоток крепкого вина, от которого пьянеешь мгновенно. — Постарайся не трогать меня так, будто мы действительно пара, — прошептала она в ответ. Я усмехнулся и усадил её рядом с собой, придвинув стул ближе, чем было нужно. Моя рука осталась лежать у неё на пояснице — пальцы слегка поглаживали кожу под тонкой блузкой. Она напряглась, но улыбнулась — именно ту улыбку, которую мы отрабатывали для публики: мягкую, влюблённую, чуть застенчивую. За столом уже сидели другие пары. Женщина лет сорока с мужем-психологом из Сингапура наклонилась к нам с любопытством. — Вы такая красивая пара, — сказала она с тёплой улыбкой. — Как давно вместе? — Почти год, — ответил я спокойно, не убирая руку с талии Ханны. — Просто не любим об этом кричать. Ханна кивнула и положила свою ладонь поверх моей на столе — как настоящая девушка. Её пальцы были холодными. Я переплёл их со своими и слегка сжал, чувствуя, как она вздрагивает. Под столом моя нога прижалась к её бедру. Она не отодвинулась. Только дыхание стало чуть чаще. Разговор за столом тек своим чередом — о медитациях, о работе с клиентами, о «духовном росте через отношения». А я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме Ханны. Каждый раз, когда она наклонялась за бокалом, её грудь слегка касалась моей руки. Каждый раз, когда она смеялась над чьей-то шуткой, я чувствовал, как дрожит её бедро под моей ладонью. Я водил большим пальцем по тыльной стороне её ладони — медленно, кругами, будто невзначай. Она пыталась сохранять спокойное лицо, но я видел, как у неё краснеют уши. В какой-то момент она наклонилась ко мне, якобы чтобы сказать что-то на ухо: — Ты специально? — прошептала она, голос дрожал. — А ты? — ответил я так же тихо, касаясь губами её мочки. — Ты сжимаешь мои пальцы каждый раз, когда я касаюсь твоего бедра. Она резко вдохнула и попыталась отодвинуть ногу. Я не позволил — поймал её колено своим и удержал, прижимая сильнее. Под столом это выглядело как обычная близость пары. На самом деле — как пытка. — Гаррет… — выдохнула она почти беззвучно. — Улыбайся, милая, — прошептал я ей в волосы. — Все смотрят, какая мы идеальная пара. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. А потом, будто в отместку, провела пальцами по внутренней стороне моего бедра под столом. Совсем немного. Но достаточно, чтобы я резко вдохнул и сжал её талию сильнее. — Ты играешь с огнём, — сказал я ей на ухо низко, почти угрожающе. — А ты начал первым, — ответила она, и в её голосе была та самая смесь смущения и дерзости, которая сводила меня с ума. Мы продолжали улыбаться остальным, поддерживать разговор, смеяться в нужных местах. Но под столом её нога осталась между моих, моя рука — на её талии, а воздух между нами горел так сильно, что казалось — ещё чуть-чуть, и все вокруг почувствуют это тепло... Ужин закончился поздно. Мы шли обратно по освещённой фонариками тропинке вдоль океана. Лёгкий ветерок с моря трепал её волосы и прижимал тонкую блузку к телу. Я шёл рядом, держа руку у неё на талии — как и положено «заботливому парню». Для всех вокруг мы были идеальной парой. Для нас — это уже давно перестало быть просто игрой. Ханна молчала почти всю дорогу. Но я чувствовал, как она напряжена под моей ладонью. Каждый раз, когда мои пальцы слегка сжимались на её талии, она едва заметно вздрагивала. Когда мы вошли в номер, дверь закрылась за нами с тихим щелчком, отрезав шум волн и далёкий смех с террасы. В комнате было темно, только лунный свет падал через большое окно, рисуя серебристые полосы на кровати. Ханна сразу прошла к своей стороне, поставила сумку и начала нервно перебирать вещи, будто ей срочно нужно было чем-то занять руки. Я стоял у двери, глядя на неё. На то, как она пытается вести себя естественно. На то, как её пальцы дрожат, когда она достаёт майку для сна. — Ты весь вечер молчала, — сказал я тихо, снимая рубашку и бросая её на стул. Она не повернулась. — Просто устала, — ответила она, но голос был слишком тихим, слишком напряжённым. Я подошёл ближе. Остановился в шаге от неё. Она почувствовала меня за спиной и замерла. — Ханна. Она медленно повернулась. В лунном свете её глаза блестели. Щёки всё ещё были розовыми после ужина, после всех тех моментов под столом, когда моя рука лежала на её бедре, а её нога — между моих. — Что? — спросила она почти шёпотом. Я смотрел на неё долго. На приоткрытые губы. На то, как она прикусывает нижнюю. На то, как её грудь поднимается чаще под тонкой блузкой. — Ты злишься на меня за вчерашнее? — спросил я низко. — За то, что я остановился? За то, что показал тебе, как ты на самом деле реагируешь? Она отвела взгляд, но не отошла. — Я не злюсь, — прошептала она. — Я… стыжусь. Я сказала то, что сказала, а ты… показал мне, что я даже не могу спокойно выдержать твою руку под шортами. Что я сразу начинаю дрожать и паниковать. Как маленькая девочка. Я сделал последний шаг и остановился вплотную. Теперь между нами почти не было расстояния. Я чувствовал тепло её тела, её запах, её нервное дыхание. — Ты не маленькая девочка, — сказал я хрипло. — Ты девушка, которая никогда этого не делала. И которая впервые почувствовала, как сильно может хотеть. Это нормально, что ты боишься. Это нормально, что твоё тело реагирует так сильно. Я медленно поднял руку и провёл пальцами по её щеке, убирая прядь волос. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её глаза были огромными, влажными, полными всего того, что она пыталась спрятать. — А ты? — спросила она едва слышно. — Ты тоже боишься? Я усмехнулся — горько, почти болезненно. — Я боюсь не того, что ты не готова. Я боюсь, что если я начну, то уже не смогу остановиться. И тогда ты посмотришь на меня завтра и пожалеешь. Она молчала. Только смотрела на меня. Потом очень медленно подняла руку и положила ладонь мне на грудь — прямо на сердце, которое колотилось как бешеное. — А если я не пожалею? — прошептала она. Я закрыл глаза. Её ладонь была горячей. Я накрыл её своей рукой, прижимая сильнее к своей груди. — Тогда нам придётся быть очень осторожными, — сказал я почти беззвучно. — Потому что я уже на пределе, Ханна. Каждый раз, когда ты прижимаешься ко мне, когда ты дрожишь, когда ты смотришь на меня так… я забываю, почему я должен держать дистанцию. Мы стояли так долго. Почти не касаясь. Только её ладонь на моей груди и моя рука на её талии. Воздух между нами был густым, тяжёлым, электрическим. Я наклонился и очень медленно поцеловал её в висок. Потом в висок, чуть ниже. Она тихо выдохнула, и этот звук прошёл по мне дрожью. — Ложись спать, — прошептал я ей в волосы. — Пока я ещё могу себя контролировать. Она кивнула, но не сразу отошла. Ещё несколько секунд стояла, прижимаясь ко мне, а потом тихо отступила к своей стороне кровати. Мы легли. Между нами было расстояние. Но оно уже ничего не значило. Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как она ворочается на своей стороне. Как она пытается лечь удобнее. Как её дыхание остаётся неровным. И я знал, что этой ночью никто из нас не уснёт..