Сеанс Томления

До окончания ретрита оставалось два дня. Атмосфера в отеле стала другой — чуть грустнее, чуть теплее. Люди прощались, обменивались контактами, обещали писать. А мы с Гаретом собирали вещи в номере. Я стояла перед большим зеркалом в платье, которое купила специально для финального ужина. Чёрное, длинное, с глубоким вырезом на спине — почти до самой поясницы. Тонкие бретельки едва держались на плечах. Я пыталась сама застегнуть тонкую цепочку на шее, но пальцы дрожали. Гарет подошёл сзади. Я увидела его отражение в зеркале. Он был уже в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Его взгляд медленно скользнул по моей спине — от шеи до поясницы. Я почувствовала, как кожа покрывается мурашками, хотя он ещё даже не прикоснулся. — Дай я, — сказал он тихо. Его пальцы коснулись моей спины. Холодная цепочка легла на кожу, а потом его тёплые ладони — большие, осторожные — легли мне на плечи. Он не застёгивал сразу. Просто стоял позади, глядя на наше отражение. Его большой палец медленно провёл по моей позвоночной впадине — сверху вниз, почти до того места, где платье начиналось. Я вздрогнула. — Ты в этом платье… — он сделал паузу, голос стал ниже, — выглядишь так, будто нарочно хочешь проверить, сколько я ещё смогу выдержать. Я встретила его взгляд в зеркале. Мои щёки уже горели. — Я просто… хотела красиво выглядеть на прощальном ужине. — Ты выглядишь красиво, — сказал он, и его пальцы скользнули чуть ниже, к середине спины. — Слишком красиво. Он наконец застегнул цепочку, но рук не убрал. Стоял позади, прижимаясь ко мне грудью, и смотрел на меня в зеркало. Я чувствовала, как он напряжён — как его дыхание стало глубже, как его тело реагирует на мою открытую спину. — Завтра последний день, — сказал он тихо, почти в мои волосы. — Послезавтра мы улетаем. И всё… закончится. Я кивнула. В горле стоял ком. — Да. Закончится. Он наклонился и очень медленно поцеловал меня в плечо — туда, где бретелька едва держалась. Потом чуть выше, к шее. Я закрыла глаза. Его руки легли мне на талию, притягивая ближе. Не сильно. Но достаточно, чтобы я почувствовала, насколько он на пределе. — Я помню, о чём мы договорились, — прошептал он мне в кожу. — После поездки. Когда всё это… когда не будет этой атмосферы, этих взглядов, этого притворства. Он сделал паузу. Его пальцы слегка сжались на моей талии. — Но сейчас… мне очень трудно тебя не трогать. Я повернула голову и посмотрела на него через плечо. Наши лица были совсем близко. — Тогда не трогай, — прошептала я. Он усмехнулся — коротко, почти болезненно. — Пытаюсь, — ответил он. — Но ты в этом платье сильно усложняешь мне задачу. Он всё-таки отступил на шаг. Но его взгляд остался — тяжёлый, горячий, полный всего того, что мы оба сдерживали уже почти две недели. Я повернулась к нему лицом. Платье с открытой спиной теперь было полностью на виду. Он смотрел на меня так, будто хотел запомнить каждую деталь. — Красивая, — сказал он тихо. — Очень. И в этом «очень» было столько всего невысказанного, что у меня перехватило дыхание. Мы стояли посреди номера и смотрели друг на друга. До конца ретрита оставалось меньше суток. А между нами — целая пропасть, которую мы оба боялись и одновременно очень хотели перешагнуть. Финальный ужин проходил на большой открытой террасе над океаном. Фонарики мягко покачивались на ветру, столы были накрыты белыми скатертями, а воздух пах морем, цветами и жареным на углях мясом. Везде звучал тихий джаз, люди улыбались, прощались, обнимались. Атмосфера была одновременно праздничной и немного грустной — последний вечер ретрита. Я стояла у края террасы в чёрном платье с открытой спиной. Тонкая ткань облегала тело, а глубокий вырез сзади оставлял почти всю спину голой — от шеи до самой поясницы. Я чувствовала каждый лёгкий порыв ветра на коже. Гарет подошёл сзади. Я почувствовала его ещё до того, как он коснулся меня — по тому, как воздух между нами стал плотнее. Его ладонь легла мне на талию — открыто, по-хозяйски, как и положено «парню». Пальцы оказались прямо на голой коже спины. — Ты в этом платье… — он сделал паузу, голос низкий, чуть хриплый, — испытываешь моё терпение на прочность. Я повернула голову и посмотрела на него через плечо. Он был в тёмной рубашке, рукава закатаны, несколько верхних пуговиц расстёгнуты. Выглядел опасно красиво. — Это просто платье, — ответила я тихо. — Это не просто платье, — его большой палец медленно провёл по моей позвоночной впадине, от поясницы вверх. — Это платье, которое заставляет меня забывать, что мы договорились ждать. Я вздрогнула. Он почувствовал это и слегка прижал меня к себе, прикрывая от чужих глаз. Для всех вокруг мы были красивой, влюблённой парой, которая не может оторваться друг от друга. На самом деле — мы оба балансировали на грани. Мы сели за стол. Гарет сразу придвинул свой стул ближе, положил руку мне на спину — открыто, под ладонью вся голая кожа. Каждый раз, когда он говорил с кем-то за столом, его пальцы медленно поглаживали мою спину — от лопаток вниз, почти до поясницы, и обратно. Легко. Дразняще. Словно невзначай. Я пыталась улыбаться, поддерживать разговор, но каждое его касание заставляло меня сжимать бёдра под столом. Я чувствовала, как кожа покрывается мурашками, как тепло разливается ниже живота. В какой-то момент он наклонился ко мне, будто хотел сказать что-то на ухо, и его губы почти коснулись моей кожи: — Ты вся дрожишь, — прошептал он. — Я чувствую это под пальцами. И мне очень нравится, что я могу это с тобой делать, не прикасаясь ни к чему запретному. Я сглотнула и тихо ответила, не поворачивая головы: — Ты специально меня мучаешь. — Нет, — его голос стал ещё ниже. — Я мучаю себя. Потому что знаю: стоит мне только чуть сильнее нажать… и ты выдашь себя всем этим людям. Его пальцы спустились ниже, к самой пояснице, и остановились там, где начиналась ткань платья. Я тихо выдохнула и слегка выгнулась назад, прижимаясь спиной к его ладони. Он замер. Я почувствовала, как его дыхание стало тяжелее. — Ханна, — предупреждающе прошептал он мне в волосы. — Что? — я повернула голову и посмотрела ему в глаза. — Ты же сам начал. Он смотрел на меня долго. В его взгляде было столько сдерживаемого желания, что у меня перехватило дыхание. Потом он медленно убрал руку с моей спины, но только для того, чтобы положить её мне на колено под столом. Пальцы слегка сжались. — Я начал, — сказал он очень тихо, почти в губы. — Но ты продолжаешь. И это гораздо опаснее. Мы сидели так весь ужин. Улыбались другим, поддерживали разговор, поднимали бокалы. А под столом его рука лежала на моём колене, пальцы иногда медленно поднимались выше по бедру и останавливались, будто проверяя, насколько я могу сдерживаться. К концу ужина я уже вся горела. А он выглядел спокойным — только челюсть была сжата, и в глазах стоял тот самый тёмный огонь, который он уже почти не прятал.