Сеанс Томления

Мы шли к номеру в полной тишине. Только звук наших шагов по деревянному настилу и далёкая музыка с пляжа. Гарет держал меня за руку — не сильно, но уверенно, будто боялся, что если отпустит, я могу исчезнуть. Когда дверь за нами закрылась, в номере стало неожиданно тихо. Лунный свет падал через большое окно, серебря спинку кровати. Я почувствовала, как воздух между нами снова стал густым и тяжёлым. Гарет отпустил мою руку, прошёл к окну и немного приоткрыл его, впуская свежий ночной воздух. Потом повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моему платью с открытой спиной, по плечам, по шее. Он не подошёл ближе. — Красивое платье, — сказал он тихо. — Но тебе, наверное, уже некомфортно в нём. Я кивнула. Пальцы слегка дрожали, когда я пыталась сама дотянуться до бретелек. Гарет заметил это. — Позволь мне, — предложил он. Он подошёл сзади. Очень медленно. Его пальцы коснулись моих плеч — тёплые, осторожные. Он расстегнул тонкую цепочку на моей шее, потом помог снять бретельки. Платье медленно сползло вниз, но он поймал его на уровне лопаток, не давая упасть дальше. — Я держу, — сказал он тихо. — Можешь переодеться. Я быстро надела свою привычную тонкую майку и шорты. Когда повернулась, Гарет стоял у окна, глядя наружу. Рубашка была расстёгнута, но он её не снял. Он выглядел напряжённым — челюсть сжата, плечи чуть приподняты. Я подошла ближе и остановилась в шаге от него. — Гаррет… — Я знаю, — перебил он мягко, не оборачиваясь. — Я чувствую то же самое. Но мы договорились. Он наконец повернулся. В лунном свете его глаза были тёмными, но в них была та самая сдержанность, которую я уже хорошо научилась читать. — Я хочу тебя, — сказал он тихо и честно. — Очень. Но я не хочу, чтобы это случилось здесь, в этой атмосфере, когда вокруг нас две недели притворства, сделки и чужих взглядов. Я хочу, чтобы когда это произойдёт… ты точно знала, чего хочешь. И чтобы не было никаких «а вдруг это просто из-за ретрита». Я опустила взгляд. Он был прав. И от этого становилось одновременно легче и тяжелее. Гарет сделал полшага вперёд и очень осторожно обнял меня — не прижимая, просто обхватил руками. Я уткнулась лицом ему в грудь. Его сердце стучало сильно и неровно. — Давай просто ляжем, — прошептал он мне в волосы. — Я обниму тебя. Мы полежим. И постараемся уснуть. Без всего остального. Мы легли. Он лёг на спину, я устроилась у него на груди, как делала последние дни во сне. Его рука легла мне на талию — спокойно, без движения ниже. Другая — на мои волосы, медленно перебирая пряди. — Спокойной ночи, Ханна, — сказал он тихо. — Спокойной ночи, — ответила я. Но мы оба знали, что уснуть будет очень трудно. Его сердце продолжало стучать под моей щекой. Мои пальцы лежали у него на груди. Мы лежали так — близко, тепло, но в рамках той самой границы, которую он так упорно пытался не переступить. От лица Гаррета Я проснулся от того, что Ханна пошевелилась во сне. Её голова лежала на моём плече, рука — на моей груди, пальцы слегка сжимали ткань футболки, которую я надел перед сном, чтобы не искушать себя. Её нога была перекинута через моё бедро, и я чувствовал каждое её дыхание — тёплое, ровное, спокойное. Она не металась этой ночью, не просыпалась от кошмаров, не пыталась отодвинуться на свой край кровати. Просто лежала рядом, доверчивая и мягкая, и я смотрел на неё в сером утреннем свете и думал о том, что завтра этого не будет. Она открыла глаза медленно, сначала просто моргнула, потом сфокусировала взгляд на моём лице, и я увидел, как в её глазах появляется осознание — сначала тёплое, сонное, потом острое, почти испуганное. Она дёрнулась, пытаясь откатиться, но я не отпустил. Моя рука лежала у неё на талии, и я слегка сжал пальцы, удерживая на месте. — Доброе утро, — сказал я, и мой голос был хриплым, потому что я ещё не проснулся до конца или потому что смотрел на её губы, я не знал. — Доброе, — ответила она, и её голос был таким же хриплым, и от этого у меня внутри всё перевернулось. Она замерла, глядя на меня, и я видел, как она колеблется — то ли снова попытаться отодвинуться, то ли, наоборот, прижаться ближе. Её пальцы на моей груди сжались сильнее, потом расслабились, потом снова сжались. — Ты опять прижималась ко мне всю ночь, — сказал я, и уголок моего рта дёрнулся. — Неправда, — сказала она, но её щёки уже начали розоветь. — Правда. Ты даже посапывала. Минут двадцать. Очень громко. — Я не посапываю! — возмутилась она и попыталась сесть, но я не пустил, и она замерла, оказавшись в полуметре от моего лица, её дыхание касалось моей щеки. — Ты права, не посапываешь, — сказал я, и моя усмешка стала мягче. — Ты просто дышишь очень тихо и иногда смешно выдыхаешь. Это мило. Она замерла, глядя на меня, и в её взгляде было что-то новое — не страх, не растерянность, а какое-то тёплое, почти нежное любопытство. — Ты считаешь меня милой? — спросила она. — Временно, — ответил я. — Когда ты не пытаешься меня убить взглядом. Она рассмеялась — тихо, сквозь нос, и от этого смеха у меня заныло в груди. — Я не пытаюсь тебя убить, — сказала она. — Я просто… привыкаю к тому, что ты всегда рядом. Я не ответил. Потому что если бы я ответил, я сказал бы что-то вроде «я тоже привыкаю», а это было слишком близко к правде. Вместо этого я убрал руку с её талии, давая ей возможность сесть. Она села, натянула майку вниз, хотя она никуда не задиралась, и посмотрела в окно. — Какой сегодня день? — спросила она. — Последний, — сказал я, и это слово прозвучало тяжелее, чем я планировал. Она кивнула, не поворачиваясь. — Я знаю. Мы сидели так несколько минут — рядом, но не касаясь, и тишина была плотной, почти осязаемой. Потом она встала, сказала, что пойдёт в душ, и ушла, оставляя меня одного на кровати, с её запахом на подушке и с мыслями, которые я не хотел додумывать. Мы решили не идти на утреннюю лекцию. Это была моя идея — сказать, что Ханна плохо себя чувствует, и остаться в номере. На самом деле я просто не хотел делить последние часы с другими людьми. Я хотел быть только с ней. Мы заказали завтрак в номер. Она сидела на балконе в моей серой фланели, болтая ногами, и смотрела на океан. Я принёс кофе, выпечку, фрукты — всё, что она любила, потому что за две недели я успел запомнить, как она берёт манго (дольками, пальцами) и как откусывает круассан (мелко, по краям, оставляя середину на потом). — Ты слишком много на меня смотришь, — сказала она, не оборачиваясь. — Есть проблема? — спросил я, садясь рядом, оставляя между нами небольшое пространство. — Нет, — ответила она, и её голос был тихим. — Просто я начинаю привыкать. — К чему? — К тому, что ты смотришь. И когда это прекратится, мне будет странно. Я не ответил. Взял кусочек манго, протянул ей. Она взяла пальцами, облизала сок с пальца, и я смотрел, как её язык касается кожи. — Ты делаешь это специально? — спросил я, и мой голос был ниже, чем обычно. — Что? — спросила она, и в её глазах появилось озорство. — Облизываешь пальцы. Так, чтобы я видел. Она покраснела, но не отвела взгляд. — Может быть, — сказала она, и в её голосе появилась та самая дерзость, которую я уже знал наизусть. — А может, я просто ем манго. Я усмехнулся, откинулся на спинку стула и посмотрел на океан. Волны накатывались на берег, и чайки кричали, и ветер приносил запах соли и цветов. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — О чём? — О себе. О том, что ты любишь. О том, что ты делаешь, когда не работаешь. О том, какой ты, когда не притворяешься. Я подумал. Никто не спрашивал меня об этом уже давно. — Я люблю готовить, — сказал я. — Не сложные блюда. Простые. Пасту с томатным соусом. Омлет с сыром. Гречку с грибами. Моя бабушка научила меня, когда я был маленьким. Она говорила, что мужчина должен уметь накормить себя сам, чтобы не зависеть от женщин. — А ты зависишь? — спросила она. — Пока нет, — ответил я, и она улыбнулась. — Что ещё? — Я бегаю по утрам. Не для того, чтобы поддерживать форму, а для того, чтобы голова работала. Когда я бегу, я думаю. О клиентах. О себе. О том, что я делаю не так. — И что ты делаешь не так? — спросила она, и её голос стал серьёзным. Я посмотрел на неё. Ветер трепал её волосы, и она сидела, поджав под себя ногу, и смотрела на меня с таким вниманием, будто я был самой важной книгой в её жизни. — Например, я не знаю, как попрощаться с человеком, который стал мне близок, — сказал я, и это было слишком честно, но я не мог остановиться. — Я умею уходить. Я не умею оставаться. Она смотрела на меня, и её глаза блестели. — А кто сказал, что ты должен уходить? — спросила она. — Сделка, — ответил я. — Она заканчивается. У нас нет причин продолжать. Она молчала долго. Потом протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, немного липкими от манго. — А если я придумаю причину? — спросила она. — Какую? — спросил я, и мой голос был хриплым. — Например, ты обещал помочь мне с рецензиями. Ты ещё не помог. Я усмехнулся, чувствуя, как её пальцы сжимают мои. — Это шантаж, — сказал я. — Это мотивация, — ответила она. Мы сидели так, глядя друг на друга, и я понимал, что тону. Не в океане, который шумел внизу, а в ней. В её глазах. В её улыбке. В том, как она касалась моей руки и не отпускала.