Сеанс Томления

Вечером, когда мы вернулись в номер после ужина, солнце уже садилось. Комната была залита оранжевым светом, пылинки танцевали в воздухе. Я подошла к своему чемодану, открыла его и замерла. Внутри всё было перемешано — мои платья, его футболка, которую я носила по утрам, мои шорты, его носки. Завтра рано утром вылет. Нужно было собираться. — Не хочу собираться, — сказала я. — Я тоже, — ответил Гарет, садясь на край кровати. Он смотрел, как я перебираю вещи, но не двигался. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, и я чувствовала его на своей спине, на плечах, на руках. Каждый раз, когда я наклонялась за очередной вещью, он задерживал дыхание. Я делала вид, что не замечаю. — Как ты думаешь, что будет, когда мы вернёмся? — спросила я, не глядя на него, потому что боялась увидеть в его глазах то, что заставит меня забыть о чемодане. — Ты спросишь Анну, стоит ли тебе продолжать общение со мной, — сказал он, и в его голосе появилась та самая горькая честность, от которой у меня сжималось сердце. Я повернулась к нему. В оранжевом свете его лицо казалось чужим, почти незнакомым — резкие тени от бровей, скулы, губы, которые я никогда не целовала, но уже выучила наизусть. — Ты так думаешь? — спросила я. — Я знаю, как это работает, — сказал он, и его голос был спокойным, ровным, будто он говорил не о нас, а о ком-то другом. — Она скажет, что я непрофессионален. Что не должен был предлагать тебе эту сделку. Что ты уязвима, а я этим воспользовался. Я сжала край майки, которую держала в руках. — А ты воспользовался? — Нет, — сказал он, и это слово упало между нами тяжело, как камень. — Но это не важно. Важно, как это выглядит со стороны. Мы сидели так несколько секунд, глядя друг на друга. Потом он встал и подошёл к своему чемодану, стоявшему у противоположной стены. Я вернулась к своему. Дальше мы собирали вещи в тишине. Но эта тишина была тяжёлой, живой, полной всего того, что мы не говорили. — Передай мне ту синюю блузку? — попросила я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. Он взял блузку и подошёл ближе. Когда он передавал её мне, его пальцы коснулись моих. Мы оба замерли на секунду. Он не сразу отпустил ткань. Я чувствовала тепло его пальцев, шершавые подушечки, дрожь, которую он пытался скрыть. — Спасибо, — пробормотала я. — Не за что, — ответил он тихо, и отошёл. Потом он снова оказался рядом — потянулся за своей рубашкой, которая лежала за мной, на спинке стула. Его грудь прижалась к моей спине, его дыхание коснулось моего затылка. Я почувствовала, как он напряжён. Как его тело твёрдое, горячее, чужое и родное одновременно. Как он пытается отстраниться, но не может сделать это быстро. Он замер. Я тоже. — Прости, — сказал он хрипло, не отодвигаясь. — Здесь слишком тесно. — Я знаю, — прошептала я, и мой голос предательски дрогнул. Его рука легла мне на талию. Не для того, чтобы обнять — просто чтобы удержаться, чтобы не упасть, чтобы не сделать что-то, о чём мы оба пожалеем. Но пальцы слегка сжались. Я почувствовала, как он тяжело сглотнул, как его адамово яблоко дёрнулось у самого моего уха. — Ты уже решила, что напишешь куратору по возвращении? — спросил он, и его голос был ниже обычного, с хрипотцой, которая появлялась, когда он слишком долго сдерживался. Я поняла, что он пытается говорить о нормальном, о бытовом, чтобы разрядить напряжение. Чтобы не думать о том, что его рука лежит на моей талии, а моя спина прижата к его груди. — Хочу показать ему пару новых рецензий, — сказала я, и мой голос дрожал, но я старалась, чтобы это было не слишком заметно. — Тех, где я использовала то, чему ты меня учил. — Ты хорошо поработала, — сказал он, и его пальцы слегка погладили мою кожу под краем майки — случайно или нет, я не знала. — Правда. Те последние тексты уже не были сухими. В них появился жар. Не придуманный. Я кивнула, боясь, что если открою рот, из него вырвется не то, что нужно. — Спасибо, — выдавила я. — Без тебя я бы до сих пор писала «ей стало жарко» и не понимала, почему это плохо. Он усмехнулся — уголком губ, я почувствовала это движение у своего затылка. Но улыбка вышла напряжённой, почти болезненной. — Ты всегда это понимала, — сказал он тихо. — Просто не разрешала себе чувствовать. Он наконец сделал шаг назад. Отпустил мою талию. Я выдохнула — не поняла даже, что задерживала дыхание. — Завтра мы улетаем, — сказал он, отходя к своей стороне комнаты. Голос был ровным, но я слышала в нём то, что он пытался спрятать. — И всё это закончится. Я смотрела, как он складывает свои вещи — аккуратно, ровно, будто это был ритуал, который помогал ему не сорваться. Его пальцы двигались быстро, механически, но я видела, как дрожат его руки, когда он берёт очередную футболку. — Ты хочешь, чтобы это закончилось? — спросила я, не понимая, зачем спрашиваю. Может быть, чтобы услышать, что нет. Может быть, чтобы он сказал то, что я боялась услышать. Он замер. Поднял на меня глаза. В оранжевом свете его взгляд был тяжёлым, почти чёрным. — Я хочу, чтобы когда это случится, — сказал он медленно, и каждое слово давалось ему с трудом, — ты была уверена. Чтобы это не было «после ретрита» или «из благодарности». И не потому, что мы много времени провели вместе. Я хочу, чтобы ты хотела именно меня. А не просто первого, кто заставил тебя почувствовать что-то новое. Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось. От его слов. От того, как он произносил их — тихо, хрипло, почти больно. От того, что между нами было полкомнаты, но я чувствовала его так же остро, как когда он стоял у меня за спиной. Он отпустил моё запястье, и его пальцы скользнули по моей руке вверх, к локтю, оставляя за собой дорожку мурашек. — Давай собираться, — сказал он тихо, и отошёл. — Пока я ещё могу. Я вернулась к своему чемодану. Мы собирали вещи молча, но теперь тишина была другой — не напряжённой, не колючей, а какой-то домашней, почти уютной, если бы не понимание, что завтра всё это закончится. Каждый раз, когда он проходил мимо, его плечо задевало моё. Когда я наклонялась за шортами, он стоял сзади, и я чувствовала его взгляд на своей открытой спине. Когда он присел, чтобы закрыть нижнее отделение чемодана, его колено коснулось моей ноги. Мы оба делали вид, что ничего не замечаем.