Сеанс Томления

Ночь я почти не спал. Лежал на спине, закинув руку за голову, и смотрел в потолок, где лунный свет рисовал бледные полосы. Ханна спала рядом — свернувшись калачиком, лицом ко мне, одна нога слегка закинута на мою. Её тонкая майка задралась, открывая полоску кожи на талии. Я видел, как медленно поднимается и опускается её грудь, как приоткрыты губы, как ресницы иногда подрагивают во сне. Я не мог отвести взгляд. Каждые несколько минут я заставлял себя закрыть глаза, но через минуту снова открывал. Потому что стоило мне отвернуться, как в голове начинали всплывать картинки — слишком яркие, слишком откровенные. Как я прижимаю её к кровати, держу за запястья, как она выгибается подо мной, как её дыхание сбивается, когда я говорю ей, что делать. Как она смотрит на меня снизу вверх — испуганно и доверчиво одновременно. Это не то, что ей нужно. Я знал свою тёмную сторону. Знал, как сильно мне нравится контроль. Как я могу потерять голову, когда женщина отдаётся полностью. Как мне нравится держать, направлять, доводить до того состояния, когда она уже не может думать — только чувствовать. И я боялся, что если начну с Ханны, то не смогу быть тем мягким, терпеливым человеком, которого она заслуживает в первый раз. Она доверяет мне. Она сказала «пусть это будешь ты». А я почти сорвался вчера у водопада. Если бы не сдержался… если бы позволил рукам зайти дальше… она могла бы испугаться. Или, что ещё хуже — решить, что это и есть «норма». Я повернул голову и снова посмотрел на неё. Во сне она выглядела такой беззащитной. Такой молодой. Такой… моей. Вот поэтому и нельзя. Я осторожно высвободил руку, которую она придавила во сне, и сел на краю кровати. Часы показывали четыре утра. Через час нужно было выезжать в аэропорт. — Ханна, — позвал я тихо, почти шёпотом. — Уже пора вставать. Она не отреагировала. Только тихонько вздохнула и перевернулась на другой бок, подтянув колени к груди. Майка задралась ещё выше. Я отвёл взгляд и провёл рукой по лицу. — Ханна, — повторил я мягче, наклоняясь ближе. Положил ладонь ей на плечо и слегка погладил. — Нам нужно собираться... Она издала недовольный, сонный звук и попыталась зарыться лицом в подушку. Её рука вытянулась и легла мне на бедро, пальцы сжались на ткани моих шорт. — Ещё пять минут… — пробормотала она совсем по-детски, голос был хриплым, сонным, едва разборчивым. Я улыбнулся, хотя внутри всё сжималось. — Уже четыре. Такси через час. Она открыла один глаз, посмотрела на меня мутным, ничего не соображающим взглядом и снова закрыла. — Не хочу… спать… Я тихо засмеялся. Наклонился и поцеловал её в висок — очень нежно. — Знаю. Но нужно. Давай я помогу тебе сесть. Я осторожно приподнял её, посадил, придерживая за спину. Она сидела, покачиваясь, с закрытыми глазами, голова падала мне на плечо. Волосы растрепались, на щеке остался след от подушки. Она выглядела такой маленькой и беззащитной, что у меня внутри что-то болезненно сжалось. — Я не спала… — пробормотала она, уткнувшись мне в шею. — Вернее… спала… но плохо… — Я тоже, — признался я тихо. — Всю ночь думал о тебе. Она не ответила. Просто прижалась сильнее, обхватив меня руками. Я обнял её в ответ, погладил по спине. Мы сидели так несколько минут — она почти спящая, я — полностью проснувшийся и на пределе. Наконец я заставил себя отстраниться. — Давай собираться. Я сделаю кофе. В такси по дороге в аэропорт она снова заснула почти сразу. Сначала сидела прямо, пытаясь держать глаза открытыми. Потом её голова начала клониться. Я не стал сопротивляться — просто притянул её к себе. Она упала мне на плечо, уткнувшись носом в шею. Её дыхание было тёплым и ровным. Рука лежала у меня на груди, пальцы слегка сжимали ткань футболки. Я обнял её одной рукой, другой погладил по волосам. Водитель ехал молча, за окном проплывали пальмы и утренний туман. А я сидел и думал. Думал о том, как сильно хочу её. Как сильно боюсь её испугать. Как сильно не хочу быть тем человеком, который воспользуется её первым сильным влечением и сделает это слишком интенсивно, слишком властно, слишком «по-моему». Я знал себя. Знал, что когда я по-настоящему захочу женщину, я не умею быть нежным и осторожным. Я хочу владеть. Хочу слышать, как она просит. Хочу видеть, как она сдаётся. И Ханна… она была слишком чистой для этого. Слишком новой. Поэтому я просто держал её. Чувствовал, как она дышит мне в шею. Как её тело расслаблено и доверчиво прижимается ко мне. Как она иногда во сне тихонько вздыхает и ещё сильнее зарывается лицом в мою шею. Такси мягко покачивалось на дороге. Я смотрел в окно и думал, что, возможно, это и есть самое правильное, что я могу сделать сейчас — просто держать её. Не торопить. Не ломать. Даже если это убивает меня. Я сидел в кресле у окна и смотрел, как Ханна спит, свернувшись калачиком под пледом, который я накинул на неё в такси. Её голова лежала у меня на плече, дыхание было ровным и тёплым. А я не спал уже вторые сутки подряд. В голове крутилась одна и та же мысль, которую я не мог выкинуть. Я могу её сломать. Не в смысле сделать больно. А в смысле — изменить. Я знал свою тёмную сторону слишком хорошо. Знал, как сильно мне нравится, когда женщина полностью отдаётся. Когда она смотрит на меня снизу вверх, дрожит и ждёт команды. Когда я могу держать её за запястья, контролировать темп, видеть, как она теряет голову от того, что я с ней делаю. Я любил эту власть. Любил доводить до того состояния, когда человек уже не может думать — только чувствовать и просить. Ханна была другой. Она была чистой. Неопытной. Она сказала «пусть это будешь ты» с такой искренней дрожью в голосе, что у меня внутри всё перевернулось. И я боялся. Боялся, что если начну, то не смогу быть нежным. Что моя интенсивность испугает её. Что она потом посмотрит на меня другими глазами — не с доверием, а с испугом. Что я заберу у неё не только первый раз, но и ту лёгкость, с которой она сейчас краснеет и тянется ко мне. Поэтому я держал её. Просто держал. Чувствовал тепло её тела и заставлял себя не двигаться. В зале ожидания аэропорта было шумно и многолюдно. Мы нашли небольшой ресторанчик и взяли по хот-догу с колой. Ханна выглядела сонной, но довольной. Она сидела напротив меня, болтала ногами под столом и улыбалась. — Знаешь, что самое странное? — сказала она, откусывая большой кусок. — Я думала, что буду считать дни до отъезда. А теперь… мне немного грустно. Я улыбнулся, глядя, как у неё на губах остался кетчуп. — Мне тоже. Она наклонилась вперёд и тихо, почти заговорщически спросила: — А ты будешь скучать по Бали? — Буду, — ответил я честно. — По воде. По запаху. По тому, как ты краснела каждый раз, когда я смотрел на тебя на йоге. Она фыркнула и кинула в меня салфеткой. Мы оба засмеялись. На секунду всё стало легко и весело — как в первые дни, когда мы ещё притворялись и не знали, чем это закончится. Но потом она случайно задела мою ногу под столом. Улыбка на её лице медленно угасла. Я увидел, как её взгляд изменился — стал глубже, тяжелее. Она отвела глаза, но щёки остались розовыми. Я тоже почувствовал это. То самое напряжение, которое всегда появлялось, когда мы оставались наедине. Даже здесь, среди сотен людей. — Ханна, — сказал я тихо. — Мм? — она не подняла глаз, продолжая ковыряться в хот-доге. — Ты в порядке? Она кивнула. Слишком быстро. — Просто… устала. И немного… странно. Завтра мы уже будем дома. Всё закончится. Я протянул руку через стол и накрыл её пальцы своими. Она не отдёрнула. Но и не посмотрела на меня. — Не обязательно заканчиваться, — сказал я мягко. — Мы же договорились. Она наконец подняла взгляд. В нём было столько всего — смущение, желание, страх, надежда. — Я помню, — прошептала она. — Просто… иногда мне кажется, что я уже не смогу вернуться к «просто друзьям» или «просто партнёрам по сделке». Я сжал её пальцы сильнее. — Тогда не будем возвращаться. Но и торопить тоже не будем. Она кивнула. Мы доели хот-доги в тишине, которая уже не была весёлой. Она снова стала тяжёлой. Горячей. Полной всего того, что мы оба сдерживали.