Сеанс Томления

Самолёт наконец коснулся посадочной полосы. Свет в салоне медленно зажёгся, пассажиры начали вставать, шуршать вещами, тянуться к багажным полкам. А мы с Ханной всё ещё сидели. Она только что проснулась. Её голова до сих пор лежала у меня на плече, волосы растрепались, щека была тёплой и слегка помятой. Когда она поняла, где находится, то резко выпрямилась, но я не дал ей отодвинуться далеко — моя рука осталась у неё на талии, пальцы слегка вдавились в кожу под майкой. — Мы уже прилетели… — пробормотала она сонным, хриплым голосом. — Да, — ответил я тихо, не убирая руку. Вокруг нас люди вставали, толкались, доставали чемоданы. А мы сидели. Я чувствовал, как её тело всё ещё прижимается ко мне боком — горячее, мягкое, немного растерянное после сна. Её бедро касалось моего. Грудь — моей руки. Я чувствовал каждый её вдох. Я медленно провёл большим пальцем по её талии под майкой. Кожа была горячей и влажной от долгого сна. Ханна вздрогнула, но не отодвинулась. Только сильнее прикусила губу. — Люди вокруг, — прошептала она едва слышно. — Знаю, — ответил я, наклоняясь ближе к её уху. Мои губы почти касались мочки. — Поэтому я и не делаю того, что хочу сделать на самом деле. Она повернула голову. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Её глаза были сонными, тёмными, с расширенными зрачками. Я видел, как она тяжело дышит. Как её губы слегка приоткрыты. Как она борется с собой. Я не поцеловал её. Хотя очень хотел. Вместо этого я медленно убрал руку с её талии, но перед этим провёл пальцами по всей длине её спины — от поясницы до лопаток. Медленно. Жадно. Давая себе эту последнюю возможность почувствовать её кожу. Мы встали. Я помог ей достать сумку, встал позади неё в проходе. Самолёт медленно освобождался, но очередь двигалась медленно. Я стоял так близко, что её спина полностью прижималась к моей груди. Моя рука лежала у неё на талии — якобы чтобы поддержать, на самом деле — чтобы чувствовать. Каждый раз, когда самолёт слегка покачивался, я прижимал её к себе сильнее. Она не сопротивлялась. Только иногда тихонько выдыхала, когда моя ладонь скользила чуть ниже, почти к краю её шорт. Когда мы наконец вышли в рукав, прохладный воздух аэропорта ударил в лицо. Но жара между нами никуда не делась. Ханна шла впереди меня. Я смотрел на её спину, на то, как платье облегает бёдра, на то, как она иногда оглядывается через плечо — быстро, смущённо, горячо. Мы вышли из самолёта последними. Коридор аэропорта был ярко освещён, шумный, полный голосов и чемоданных колёсиков. Ханна шла впереди меня. Я нёс оба чемодана и смотрел на её спину — на открытый вырез платья, на то, как она иногда поправляет бретельку, как волосы падают на плечи. Каждый её шаг я ощущал где-то внутри. В зале прилёта мы забрали багаж. Я вызвал такси. Пока ждали, она стояла рядом, слегка прижимаясь плечом к моей руке. Мы почти не разговаривали — просто стояли в этой странной, полусонной тишине после долгого перелёта, и я чувствовал, как её пальцы иногда касаются моих, будто она проверяла, что я всё ещё рядом. В машине было тепло и тихо. Она сидела рядом, смотрела в окно на пролетающие огни ночного города, и я видел её профиль — усталый, красивый, такой близкий. Её голова не спала у меня на плече, как в самолёте. Она сидела прямо, но иногда, когда машина поворачивала, её плечо касалось моего, и я чувствовал, как она не отодвигается. — О чём ты думаешь? — спросила она, не глядя на меня. — О тебе, — честно ответил я. Она повернула голову, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти испуганное. — В хорошем смысле? — Я не знаю, какой смысл ты считаешь хорошим, — сказал я, и уголок моего рта дёрнулся. — Я думаю о том, что ты слишком наивная для меня. Что тебе ещё многое предстоит узнать. Что я боюсь тебя напугать. Она смотрела на меня, и её дыхание сбилось. — Чем напугать? Я подумал несколько секунд. Потом взял её руку — не для того чтобы удержать, а просто чтобы чувствовать. Её пальцы были холодными, и я сжал их. — Тем, что я не тот человек, который будет спрашивать разрешения, когда захочет чего-то, — сказал я, и мой голос стал ниже. — Тем, что мне нравится, когда мне доверяют настолько, что позволяют делать всё, что я хочу. Тем, что я могу быть жёстче, чем ты думаешь. И я боюсь, что когда ты это увидишь, ты испугаешься. Не потому, что я сделаю тебе больно — я никогда тебя не ударю, запомни это сразу. А потому, что это будет не то, что ты представляешь, когда думаешь о первом опыте. Она молчала. Её пальцы сжали мои. — А что я представляю? — спросила она тихо. — Свечи, лепестки роз, шёпот «я люблю тебя» и медленные поцелуи при лунном свете, — сказал я, и в моём голосе появилась горькая усмешка. — Я читал твои рецензии, Ханна. Ты пишешь о романтике, о нежности, о том, как мужчина дрожит от одного взгляда на женщину. И это красиво. Но это не я. Я замолчал, чувствуя, как её пульс бьётся у меня под пальцами. — Я тот, кто может прижать тебя к стене и не спросить, удобно ли тебе. Тот, кто будет смотреть на твои губы и не отведёт взгляд, даже если ты покраснеешь. Тот, кто скажет «я хочу тебя», не упаковывая это в красивые фразы. И я боюсь, что когда ты увидишь меня настоящего — не Гарета-психолога, не Гарета-парня-по-сделке, а того, кто просыпается с мыслью о тебе и засыпает с той же мыслью, — ты поймёшь, что ошиблась. Она смотрела на меня долго. Так долго, что я успел пожалеть о каждом сказанном слове. — А если я не ошибусь? — спросила она наконец. — Тогда, — сказал я, проводя большим пальцем по её запястью, чувствуя, как колотится её сердце, — тебе придётся принять тот факт, что я не буду тебя жалеть. Не буду останавливаться, если ты скажешь «пожалуйста, не так быстро». Я остановлюсь только если ты скажешь чёткое «нет». Но если ты скажешь «продолжай», я буду продолжать, даже если ты будешь плакать. Слезами меня не разжалобить, Ханна. Я не из тех, кто вытирает слёзы и отступает. Я из тех, кто вытирает слёзы и идёт дальше, если знает, что это то, чего ты хочешь на самом деле. Она сглотнула. Её пальцы дрожали в моей руке. — Ты пытаешься меня напугать, — прошептала она. — Да, — ответил я. — Потому что если ты испугаешься сейчас, ты уйдёшь. И это будет правильно. А если нет… — я замолчал, чувствуя, как горло пересохло. — Если нет, тогда ты будешь знать, на что идёшь. Машина остановилась у её дома. Свет уличных фонарей падал на её лицо, и я видел, как блестят её глаза. Мы стояли у подъезда. Таксист ждал с включённым счётчиком. — Спасибо, что поехал со мной, — сказала она тихо, глядя на свои руки. — И… за всё. — Не за что. Повисла пауза. Она переминалась с ноги на ногу. — Может… зайдёшь на чай? — спросила она наконец, голос был тихим и немного неуверенным. — Просто посидим. Не хочу, чтобы всё так резко закончилось. Я смотрел на неё. На её глаза, на слегка приоткрытые губы, на то, как она нервно теребит край платья. Очень хотел сказать «да». Хотел подняться с ней в квартиру, закрыть дверь и наконец перестать себя сдерживать. Но вместо этого я сделал глубокий вдох и сказал: — Сейчас не время, Ханна. Она подняла на меня взгляд. В нём мелькнуло разочарование, которое она сразу попыталась скрыть. Она повернулась и пошла к подъезду. Я стоял и смотрел, как она набирает код, как дверь закрывается за ней. Всю дорогу до дома я думал только об одном: я сделал правильно. Но как же тяжело было это сделать.