Сеанс Томления

Три дня после Бали Три дня прошло с тех пор, как я вышла из такси у своего подъезда, и три дня я не спала нормально. Я прокручивала в голове каждое его слово, каждое прикосновение, каждую паузу, когда он смотрел на меня так, что у меня подкашивались колени. Я вспоминала, как его пальцы скользили по моей спине в самолёте, как он прошептал «я не буду тебя жалеть», как его рука лежала на моей талии в такси, и я чувствовала его дыхание на своей щеке. На третий день я не выдержала. Я взяла телефон, открыла переписку с Анной и написала: «Ты можешь встретиться со мной не как психолог? Как подруга. Просто поговорить. Мне очень нужно». Анна ответила через десять минут — «Приходи завтра в четыре. Чай будет». И я выдохнула, потому что этот ответ, такой простой, такой тёплый, был похож на спасательный круг, который протягивают утопающему, даже не спрашивая, умеет ли он плавать. В кабинете Анны Я сидела в знакомом кресле в кабинете Анны и чувствовала, как привычный запах лаванды и старых книг обволакивает меня, будто пытается успокоить. Но сегодня это не работало. Анна поставила передо мной чашку чая — мятного, моего любимого, и я сжала керамику ладонями, чувствуя, как тепло проникает в пальцы, разгоняет этот вечный холод, который поселился где-то внутри меня после Бали. Руки дрожали, когда я держала чашку с чаем, который она мне налила. Чай был тёплым, с лёгкой ноткой мяты, и я смотрела, как пар поднимается вверх, и думала, что, наверное, это единственное, что сейчас в моей жизни остаётся спокойным. — Ты выглядишь уставшей, — сказала Анна, садясь напротив, и её голос был мягким, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть меня. — Ты спала вообще? — Не очень, — ответила я, и мой голос был хриплым, потому что я почти не разговаривала последние дни. — Я не могу спать. Я не могу есть. Я не могу писать. Я не могу ничего, кроме как думать о нём. Анна не спросила «о ком», потому что она знала. Она знала всё про поездку, про сделку, про то, что Гаррет должен был помочь мне с рецензиями. Она не знала деталей, не знала про пальмы, не знала про то, что я сказала ему, но она догадывалась, потому что я не скрывала своих эмоций, когда говорила о нём, и мои щёки вспыхивали тем самым густым, глубоким румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо. — Расскажи, — сказала Анна, и я начала говорить. Я смотрела на свои пальцы, которые нервно теребили край свитера, и пыталась собрать мысли в кучу, но они разбегались, как капли дождя по стеклу. — Я думала, что это будет просто… работа. Он помогает мне с рецензиями, я помогаю ему выглядеть прилично перед начальством. Всё. Две недели, и мы разъедемся. А получилось… — я замолчала, потому что не знала, как закончить эту фразу. — Получилось так, что я теперь не понимаю, где заканчивается притворство и начинается я. Анна наклонилась чуть вперёд и налила себе ещё чаю. Её движения были спокойными, размеренными, и это немного успокаивало. — Расскажи, — сказала она мягко. — Не торопись. С чего началось? Я сделала глубокий вдох и начала говорить. Сначала медленно, запинаясь, потом всё быстрее, будто боялась, что если остановлюсь, то уже не смогу продолжить. Я рассказала про первые дни — про то, как он помогал мне с текстами в кафе, как читал мои рецензии и говорил, что нужно чувствовать, а не просто писать «ей стало жарко». Как он смотрел на меня, когда объяснял, откуда берётся этот жар — от взгляда, от дыхания на шее, от случайного касания. Как я краснела и отводила глаза, а он делал вид, что не замечает. Я рассказывала про Бали — про океан, который был таким бирюзовым, что от него невозможно было отвести взгляд, про пальмы, которые шелестели листьями на ветру, про запахи — соль, жасмин, его одеколон, который я чувствовала даже тогда, когда он стоял в метре от меня. Я рассказывала про то, как мы ели мороженое на набережной, и он облизывал рожок так медленно, что у меня пересохло в горле, и я не могла отвести взгляд от его языка, от его губ, от того, как капли стекали по его пальцам, а потом он поймал мой взгляд и усмехнулся, и сказал: «Вот так нужно писать». Я рассказывала про то, как мы ездили на байке, и я сжимала его талию, а ветер задирал его рубашку, открывая полоску кожи на пояснице, и я смотрела на эту полоску и не могла отвести взгляд, и мои пальцы скользнули под ткань, коснулись его горячей кожи, и он не отодвинулся, не сказал ни слова, только дышал чаще, и я чувствовала, как его сердце бьётся под моими ладонями. — А потом… — я сглотнула, — потом была йога. Он сел сзади. Его колени сжали мои бёдра, руки легли на талию. Я пыталась отодвинуться, но он придержал меня и прошептал: «Ты моя спутница, помнишь?». И я… я не выдержала. Я застонала. Громко. На весь зал. А потом мы вышли за пальмы, и я… я сказала ему то, что не должна была. Анна молчала. Я видела, как она слушает — внимательно, без осуждения, просто впитывая каждое слово. — Я сказала «пусть это будешь ты», — прошептала я, и мои щёки вспыхнули так сильно, что стало горячо даже ушам. — Я сказала, что хочу, чтобы он стал моим первым. Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но я сдержалась, и Анна смотрела на меня, и я видела, как её глаза блестят, как она переживает, как она сжимает свои пальцы в замок на коленях. — А он что? — спросила Анна, и её голос был тихим. — Он сказал, что я не понимаю, что говорю, — ответила я, и мой голос стал горьким, почти злым. — Что у меня гормоны, стресс, обстановка. Что я не готова. Что он не сможет остановиться. — И что ты почувствовала в тот момент? — спросила она очень мягко. — Стыд, — ответила я сразу. — Страшный стыд. Будто я выставилась перед ним голой, а он сказал «не сейчас». Но потом… потом я поняла, что он прав. Что я действительно не знаю, чего хочу. Что я просто… проснулась. И теперь не могу уснуть обратно. Анна кивнула. Она не спешила с ответом. Просто сидела и держала мою руку. Анна кивнула, и я увидела, как она выдохнула, будто сбросила с себя какой-то груз. — Он поступил правильно, — сказала она, и в её голосе появилась та самая осторожность, которую я слышала, когда она говорила о сложных вещах. — Как психолог, я должна сказать тебе, что он молодец, что не воспользовался твоей растерянностью. Но как подруга… я вижу, как тебе больно. И я переживаю за тебя. — О чём? — спросила я. — О том, что ты можешь не справиться, — сказала Анна, и её голос стал мягче, но не намного. — Он взрослый мужчина, Ханна. Ему за тридцать. У него огромный опыт. И он честно сказал тебе, что не будет играть в нежность, что ему нравится контролировать, что он не остановится, если начнёт. Ты слышала это? Ты понимаешь, что это значит? Я смотрела на неё, и я понимала, и я боялась, и я хотела этого одновременно. — Я понимаю, — сказала я. — Ты понимаешь, что твой первый раз может быть не таким, как в книгах? — спросила Анна, и её голос стал почти резким, будто она пыталась достучаться до меня, разбудить меня от этого сладкого, дурманящего сна Я смотрела на неё и чувствовала, как её слова медленно, слой за слоем, снимают тяжесть с моей груди. — А ты? — спросила она. — Ты готова к тому, что он может быть не таким, каким ты его себе представляешь? Не «милым Гаретом с ретрита», а мужчиной, у которого есть свои желания, свои границы, своя тёмная сторона? Я молчала долго. Чай в чашке уже остыл. — Я не знаю, — сказала я наконец. — Я знаю только, что когда он рядом, я перестаю себя узнавать. И мне это одновременно страшно и… очень нравится..