Сеанс Томления

— Хочешь чаю? — спросила я, потому что молчание уже начинало жечь, и я боялась, что если мы простоим так ещё несколько секунд, я сделаю что-то, о чём потом пожалею. — У меня есть печенье. Ты же любишь печенье? — Люблю, — ответил он, и в его голосе появилась та самая лёгкая усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Особенно если его не нужно делить. Мы прошли на кухню. Я включила чайник, достала две кружки — свою, с треснувшей ручкой, которую я никак не могла выбросить, потому что она была первой, которую я купила, когда переехала в эту квартиру, и его, подарок Элли на прошлый Новый год, с надписью «Лучший психолог в мире», которую я стерла ацетоном, потому что она была слишком пафосной. Он сел за маленький столик, и его колени почти коснулись моих, когда я проходила мимо, чтобы достать сахар. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на руках, на ногах. Каждый раз, когда я наклонялась, я чувствовала, как он смотрит. И каждый раз у меня внутри всё сжималось. Я поставила перед ним кружку с зелёным чаем — я помнила, что он любит именно зелёный, без сахара, — и тарелку с песочным печеньем, которое купила сегодня утром в пекарне за углом, потому что знала, что он придёт, хотя не признавалась себе в этом до последнего момента. Он взял кружку, сделал глоток, и я увидела, как его плечи чуть расслабились, как из них ушло то напряжение, которое держало его всё время, пока он стоял в прихожей. — Как ты? — спросил он, глядя на меня поверх кружки. — После возвращения. Как себя чувствуешь? Не слишком тяжело снова влезать в обычную жизнь? — Нормально, — ответила я, хотя это было не совсем правдой. — Хотя странно. Всё кажется слишком громким. Слишком ярким. Будто я всё ещё там, на Бали, а здесь всё происходит слишком быстро. А ты? Он поставил кружку на стол и провёл пальцем по её краю, и я смотрела на его палец, на то, как он медленно скользит по керамике, и думала о том, как этот же палец касался моей шеи, когда мы сидели в комнате для медитаций. — Тоже странно, — сказал он, и его голос стал чуть тише, будто он говорил с самим собой. — Просыпаюсь иногда и думаю, что сейчас услышу шум океана. А вместо этого — машины за окном. И тишина в квартире. Слишком громкая тишина. — А твои рецензии? — спросил он через несколько секунд, и его голос стал более обыденным, будто он специально сменил тему, потому что чувствовал, что мы оба слишком близко подошли к чему-то, что могли не выдержать. — Ты закончила ту, про которую говорила? Про главную героиню, которая не знала, что такое желание? Я кивнула, чувствуя, как мои пальцы сжимают кружку сильнее, и рассказала ему про ту самую рецензию, над которой билась всю неделю. Про героиню, которая впервые в жизни почувствовала, как её тело просыпается от одного только взгляда мужчины. Про то, как я описывала этот момент — не через «ей стало жарко», а через дрожь, которая начинается от поясницы и поднимается к шее, через мурашки, которые бегут по рукам, когда его пальцы случайно касаются её запястья. Он слушал, не перебивая, и я видела, как его глаза становятся темнее, как он сжимает челюсть, когда я говорю о том, как героиня боится собственного желания, потому что не знает, что с ним делать. — Ты описала нас, — сказал он вдруг, и его голос был низким, почти шёпотом. — Не специально? Я замерла. Мои пальцы перестали гладить кружку. Сердце забилось где-то в горле, и я почувствовала, как кровь приливает к щекам, к шее, к самым кончикам пальцев. Он смотрел на меня, и я знала, что он ждёт ответа, что он видит моё смущение, мою растерянность, моё желание спрятаться. — А если и специально? — сказала я, и мой голос дрожал, но я заставила себя улыбнуться — той самой кривоватой, нервной улыбкой, которая появлялась, когда я не знала, что делать. — Ты же сам говорил, что писатель берёт вдохновение отовсюду. Даже из неловких ситуаций на йоге. Я отвела взгляд, взяла кружку, сделала глоток, хотя чай уже остыл и был горьким. Вот переработанный и расширенный кусок текста в стиле Elle Kennedy — с большей атмосферой, внутренним напряжением, медленным нарастанием и чувственными деталями. Я добавил больше моментов, углубил эмоции и сделал сцену более живой. Мы сидели на диване уже несколько минут в странной, почти вязкой тишине. Она была неловкой, но при этом странно уютной — как старая фланелевая рубашка, которую не хочется снимать, хотя пора бы уже выбросить. Я то и дело ловила себя на том, что смотрю на его руки: как он медленно проводит пальцем по краю кружки, как поправляет рукав футболки, обнажая часть предплечья. Эти руки я помнила слишком хорошо. Они были теми же, что держали меня на Бали, и в то же время теперь казались осторожнее, сдержаннее. Когда чай закончился, я встала первой. — Я отнесу кружки, — тихо сказала я. Он поднялся следом, будто не хотел оставаться один даже на пару секунд. Мы вышли из кухни в узкий коридор. Я шла впереди, чувствуя спиной его присутствие. Каждый шаг отдавался в груди. Ещё немного — и он уйдёт. Эта мысль одновременно успокаивала и пугала. Но у прохода в спальню он вдруг замедлил шаг и остановился. Его взгляд скользнул внутрь комнаты и замер. Через открытую дверь был хорошо виден мой старый дубовый книжный шкаф, забитый книгами от пола до потолка. Полки прогнулись под их весом, некоторые тома стояли криво, другие лежали горизонтально сверху. Свет от настольной лампы мягко падал на корешки, создавая тёплый, интимный полумрак. Он застыл. Я буквально увидела, как в его глазах вспыхнуло то самое мальчишеское любопытство, которое я так хорошо запомнила с Бали. На секунду он стал похож на человека, который только что нашёл тайную дверь в другом мире. — Ого, — тихо сказал он, глядя на мой книжный шкаф. — Это всё твоё? Я кивнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он сделал шаг в комнату. Я дёрнулась за ним и схватила его за рукав. — Не надо... — голос предательски дрогнул. — Там правда ничего интересного. Он посмотрел на мои пальцы, сжимающие ткань, потом медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах уже плясали чёртики. — Теперь тем более надо, — почти шёпотом ответил он и мягко высвободил руку. Он мягко, но уверенно высвободил руку. Я не смогла его удержать. Просто стояла и смотрела, как он входит в мою спальню — в моё самое личное пространство. Комната, где я спала, читала, плакала, трогала себя под одеялом, думая о нём после Бали. Он подошёл к шкафу, провёл кончиками пальцев по корешкам. Медленно. Словно ласкал. Я стояла в дверях, обхватив себя руками, и не могла отвести взгляд от его широкой спины и от того, как футболка натягивается на мышцах при каждом движении.