Сеанс Томления

— Или ты всё ещё пишешь про «ей стало жарко», вместо того чтобы описать, как у неё перехватывает дыхание, когда мужчина смотрит на её губы вот так… — он специально задержал взгляд на моих губах, — и не отводит глаза. Принесли еду. Пока официант ставил тарелки, Гаррет не отводил от меня взгляда ни на секунду. Когда мы остались одни, он взял нож и вилку и начал резать стейк медленно, аккуратно, и каждый его жест почему-то казался мне слишком… интимным. — Попробуй свой салат, — сказал он тихо. — И расскажи, вкусно ли. Я хочу смотреть, как ты ешь. Я взяла вилку, но руки слегка дрожали. Он заметил. Конечно, заметил. Его нога под столом снова скользнула выше — медленно, дразняще — и остановилась, просто прижимаясь тёплым давлением. — Гаррет… — начала я почти шёпотом. — Что, малышка? — спросил он спокойно, с лёгкой усмешкой. — Я просто обедаю с тобой. Разговариваю. Смотрю, как ты красиво краснеешь. Ничего неприличного. Но его глаза говорили совсем другое. Они были тёмными, голодными и абсолютно уверенными. Я чувствовала, что этот обед только начинается, и что к десерту я уже точно не смогу нормально думать. Принесли еду, и я взяла вилку, чувствуя, как его нога под столом уверенно прижимается к моей. На этот раз я не отдёрнулась. После Бали, после того, как я сама сказала ему «пусть это будешь ты», стесняться стало сложнее. Я всё ещё краснела, но теперь в этом румянце было больше жара, чем страха. — Вкусно, — сказала я, пробуя салат, и посмотрела ему прямо в глаза. — Хотя мне кажется, ты сейчас смотришь не на мою тарелку. Гаррет медленно улыбнулся, отрезая кусочек стейка. Его движения были спокойными, точными, почти ленивыми, но взгляд — тяжёлым и тёмным. — Ты права, — ответил он низко, не отводя глаз. — Я смотрю на тебя. На то, как ты держишь вилку, как твои губы обхватывают её. На то, как ты чуть подаёшься вперёд, когда моя нога касается твоей. Ты стала смелее после Бали. Его колено медленно скользнуло выше, прижимаясь к внутренней стороне моего бедра. Тепло от него проходило сквозь джинсы, и я почувствовала, как по телу разливается знакомая тягучая волна. Я не отодвинулась. Наоборот, слегка раздвинула ноги под столом, давая ему больше пространства. Он заметил это сразу. Его глаза потемнели ещё сильнее, но лицо осталось абсолютно спокойным. — Расскажи мне про рецензию, — продолжил он тем же ровным, бархатным голосом, будто мы говорили о погоде. — Ты писала сегодня утром? Удалось передать то ощущение, когда кто-то стоит за спиной и ты чувствуешь его тепло, хотя он ещё даже не касается? Я сделала глоток вина и кивнула. — Пыталась. Описывала, как кожа становится чувствительной… как каждый вдох кажется громче. Как сердце бьётся в горле, когда мужчина наклоняется и говорит тебе на ухо обычные слова, но голосом, от которого хочется закрыть глаза. Гаррет отложил нож и вилку, опёрся локтями на стол и наклонился ближе. Под столом его нога уже почти полностью прижималась к моей, тёплая и тяжёлая. — Хорошо, — произнёс он тихо. — А ты пробовала писать от первого лица? Чтобы читательница чувствовала, как его рука лежит у неё на талии… как большой палец медленно проводит по позвоночнику… как она сама подаётся назад, потому что хочет большего, хотя ещё ничего не произошло. Его пальцы под столом легко коснулись моего колена, потом медленно поднялись выше по бедру — уверенно, но без спешки. Я выдохнула чуть громче, чем хотела, и увидела, как его губы дрогнули в довольной усмешке. — Ты сегодня особенно красивая, — сказал он спокойно, возвращаясь к еде, будто не делал ничего особенного. — Эта блузка тебе идёт. Особенно когда ты так дышишь… и ткань чуть натягивается. Я улыбнулась, чувствуя прилив смелости. — А ты сегодня особенно… провокационный. Даже когда просто режешь стейк. — Я просто обедаю с женщиной, которую хочу, — ответил он ровно, глядя мне в глаза. — И стараюсь вести себя прилично. Пока что. Мы продолжали есть. Разговор перескакивал с рецензии на его работу, на какие-то смешные истории из практики, но каждые несколько минут он возвращал всё обратно — лёгким касанием под столом, долгим взглядом, низким комментарием, который звучал невинно, но заставлял меня сжимать бёдра. Когда принесли десерт — крем-брюле для меня и кофе для него — он зачерпнул ложечкой немного моего десерта, протянул мне и посмотрел, как я снимаю крем с ложки губами. — Ты знаешь, что делаешь со мной, когда вот так ешь? — спросил он тихо, но совершенно спокойно. — Знаю, — ответила я, глядя ему в глаза. — И мне нравится. Его нога под столом нажала сильнее. Жар между нами стал почти осязаемым, густым, сладким, как этот десерт. Обед подходил к концу, но я уже понимала, что на этом сегодняшний день точно не закончится. Десерт принесли, и крем-брюле выглядел почти неприлично — золотистая корочка, под которой пряталась нежная, дрожащая масса. Гаррет зачерпнул ложечкой немного моего десерта, не спрашивая разрешения, и протянул мне через стол. Его взгляд был спокойным, почти ленивым, но в нём уже плескалось что-то тёмное и голодное. Я наклонилась вперёд и медленно сняла крем с ложки губами, не отводя от него глаз. Он смотрел на мой рот так, будто это было самое интересное зрелище в его жизни. — Вот это уже ближе к тому, что тебе нужно в рецензии, — сказал он низко, возвращая ложку на мою тарелку. Его колено под столом всё ещё уверенно прижималось к внутренней стороне моего бедра, тепло проникало сквозь джинсы. — Когда ты ешь вот так… медленно, с удовольствием… у мужчины в голове сразу появляются очень конкретные мысли. Я почувствовала, как жар поднимается от груди к шее. — Какие именно мысли? — спросила я, стараясь звучать смелее, чем чувствовала себя на самом деле. Гаррет откинулся на спинку стула, но ногу не убрал. Наоборот, слегка провёл ею вверх, почти до середины бедра, и остановился. Его голос остался ровным, бархатным, будто мы обсуждали погоду. — Например, как бы ты выглядела, если бы вот так же медленно облизывала не ложку, а... Или как твои губы будут выглядеть, когда я наконец позволю себе поцеловать тебя по-настоящему. Не у подъезда. Не в кабинете. А когда мы оба перестанем притворяться, что это просто «обед». Я сжала бёдра вокруг его ноги, неосознанно. Он заметил. Конечно, заметил. Уголок его рта приподнялся в той самой опасной усмешке. Официант унёс пустые тарелки. Гаррет оплатил счёт, не отводя от меня взгляда ни на секунду. Когда мы остались одни за столом, он наклонился чуть ближе и спросил тем же спокойным, провокационным тоном: — Скажи честно. Когда ты пишешь свои сцены… ты представляешь меня? Когда описываешь, как героиня чувствует чужое дыхание на шее, чужую руку на талии, как у неё внутри всё сжимается от одного только взгляда… ты думаешь обо мне? Я прикусила губу. Его нога под столом нажала сильнее, твёрдо и горячо. — Да, — ответила я тихо, но честно. — Думаю. Особенно когда пытаюсь описать, каково это — когда мужчина знает, чего хочет, но специально не торопится. Когда он дразнит… и при этом остаётся таким спокойным, что хочется его… встряхнуть. Гаррет тихо рассмеялся — низко, грудью. Его пальцы под столом наконец коснулись моего запястья, медленно провели по внутренней стороне, поднимаясь к локтю. — Осторожнее с желаниями, Ханна, — сказал он мягко, но в голосе слышалась тёмная нотка. — Потому что если ты меня «встряхнёшь», я могу перестать быть таким спокойным. А ты ещё не видела, каким я бываю, когда перестаю себя сдерживать. Он провёл большим пальцем по чувствительной коже на сгибе моего локтя, и по мне пробежала настоящая дрожь. — Но сегодня, — продолжил он, возвращаясь к обычному тону, будто ничего не произошло, — мы просто пообедаем. Я буду смотреть, как ты доедаешь десерт. Буду слушать, как ты рассказываешь про свои тексты. И буду представлять, что будет, когда мы наконец перестанем играть в эту игру. Я взяла ложку и медленно съела ещё кусочек крем-брюле, чувствуя на себе его тяжёлый, голодный взгляд. Между нами висело такое густое, сладкое напряжение, что казалось — его можно резать ножом. Обед подходил к концу, но я уже знала, что этот день ещё очень и очень далёк от завершения.