Сеанс Томления

Его рука осталась неподвижной. Но именно эта неподвижность сводила меня с ума. Я чувствовала каждую линию его пальцев, каждое тепло, которое исходило от его ладони. Мои мысли разбегались: я представляла, как эти пальцы скользят выше, как он касается меня по-настоящему, как его голос звучит ещё ниже, когда он шепчет мне совсем другие вещи. Я сжала бёдра сильнее. Между ног пульсировало, влажно и настойчиво. Щёки горели. Я боялась, что даже в темноте видно, насколько я возбуждена. Боялась, что люди рядом услышат, как часто я дышу. И одновременно это смущение только усиливало всё. Гаррет тихо, почти беззвучно усмехнулся мне в волосы. — Ты сейчас думаешь не о фильме, — прошептал он. — Ты думаешь о моей руке. О том, как я мог бы сдвинуть её чуть выше. О том, как было бы, если бы мы были здесь одни… Он замолчал, но рука осталась на месте — тяжёлая, тёплая, собственническая. Он не двигал пальцами. Не провоцировал дальше. Просто держал. И этого было более чем достаточно. Я чувствовала себя полностью в его власти. Горячей, мокрой, дрожащей от одного его присутствия. Фильм продолжал идти, громкие звуки и напряжённая музыка заполняли зал, а я сидела рядом с ним, с его рукой на своём бедре, и понимала, что это первое свидание уже стало самым долгим и самым сладким мучением в моей жизни. Фильм шёл уже около получаса, но я почти ничего не понимала из происходящего на экране. Герои кричали, бегали, где-то гремели выстрелы, тяжёлая оркестровая музыка то нарастала, то резко обрывалась, заставляя людей в зале вздрагивать. Я слышала тихие шорохи — кто-то открывал пакетик с чипсами, кто-то шептал комментарий своему спутнику. Через два ряда от нас пара тихо посмеивалась над какой-то сценой. Обычный вечер в кино. Для всех, кроме меня. Я сидела, вжавшись в кресло, и чувствовала, как мои пальцы дрожат на подлокотнике. Сердце билось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках, в груди, в том месте между ног, которое пульсировало в такт его дыханию. Я сидела, вжавшись глубже в кресло, и чувствовала себя обнажённой, хотя на мне было платье. Тело горело. Жар, который начался ещё в машине, теперь разлился по всему животу, опустился ниже, стал тяжёлым, пульсирующим. Я сжимала бёдра, пытаясь унять это ноющее, сладкое напряжение, но только усиливала его. Гаррет сидел рядом абсолютно расслабленно. Его плечо слегка касалось моего, дыхание было ровным и глубоким. Он смотрел на экран, будто действительно следил за сюжетом, но я чувствовала — всё его внимание сосредоточено на мне. Его бедро касалось моего, и даже это лёгкое прикосновение сквозь ткань отдавалось во мне электрическим разрядом. Я чувствовала, как напряжены его мышцы под брюками, и понимала, что он тоже на пределе. Его рука лежала на моём бедре — тяжёлая, горячая, неподвижная — и я знала, что если бы он захотел, он мог бы просто сдвинуть её на пару сантиметров выше, и я бы не смогла сдержать стон. Но он не сдвигал. Он держал её там, на границе, и это ожидание было самой сладкой пыткой. — Страшная сцена, — тихо сказал он мне на ухо во время очередного напряжённого момента. Голос был низким, бархатным, с лёгкой усмешкой. — Хотя мне сейчас намного интереснее наблюдать за тобой. Его голос проник в самое ухо, и я почувствовала, как его дыхание касается мочки, как оно обжигает кожу. Я хотела отстраниться — просто чтобы сделать вдох, чтобы восстановить контроль, — но моё тело не слушалось. Оно хотело, чтобы он был ещё ближе. Я тихо выдохнула, и этот выдох был громче, чем я планировала. Я тихо выдохнула. От его близости по шее снова пробежали мурашки. Я попыталась сосредоточиться на фильме, но каждое его слово, каждый вздох рядом заставляли меня думать только об одном — о том, как сильно я его хочу. Как мне хочется, чтобы он сдвинул руку выше. Как мне хочется повернуться и поцеловать его прямо здесь, в темноте. — Ты сейчас вся такая… сосредоточенная, — прошептал он чуть позже, когда на экране наступила относительно тихая сцена. — Щёки горят. Губы приоткрыты. Дыхание сбивается. Я вижу, как ты пытаешься сидеть ровно… и как это у тебя плохо получается. Я прикусила нижнюю губу. Жар стал почти невыносимым. Я чувствовала, как соски напряглись под платьем, как кожа на груди покрылась лёгкой испариной. Каждое его слово попадало точно в цель, заставляя меня сжиматься внутри. Я была мокрой. Очень. И от этого ощущения — от осознания, что я сижу в общественном месте, рядом с людьми, и так сильно возбуждена от одного его присутствия — смущение только усиливалось. Гаррет слегка повернул голову и посмотрел на меня. В полумраке его глаза казались почти чёрными. — Если бы мы были одни, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала, — я бы уже давно не сдерживался. Но сегодня я обещал себе быть хорошим. Поэтому просто сижу… и наслаждаюсь тем, как ты реагируешь на меня. Он замолчал. На экране снова началась динамичная сцена — громкие звуки, вспышки света. Я вздрогнула от резкого звука. Он не двинулся, не стал меня успокаивать рукой. Просто сидел рядом, близко, тепло его тела обволакивало меня, и этого было достаточно, чтобы я продолжала таять. Фильм подходил к концу. На экране разворачивалась финальная сцена — громкая, напряжённая, с тяжёлой музыкой и вспышками света. Зал наполнился звуками: люди начали шевелиться, кто-то уже собирал вещи, кто-то тихо обсуждал увиденное. Я сидела, всё ещё чувствуя жар по всему телу, как будто температура в зале поднялась на несколько градусов только для меня. Сердце колотилось тяжело и неровно, дыхание оставалось прерывистым, несмотря на все попытки взять себя в руки. Гаррет сидел рядом совершенно спокойно. Его присутствие ощущалось каждой клеткой кожи — тепло тела, лёгкий запах его парфюма, который смешивался с ароматом попкорна и старого ковролина, уверенная поза, в которой чувствовалась сила и контроль. Он не убирал руку с моего бедра весь фильм, и от этого простого, постоянного контакта я уже почти сходила с ума. Я чувствовала каждое лёгкое движение его пальцев, каждое тепло, которое он излучал через тонкую ткань платья. Я сжимала бёдра, пытаясь унять это сладкое, ноющее напряжение, но только усиливала его. Когда пошли титры и в зале зажёгся приглушённый свет, люди начали вставать. Шум голосов, шорох одежды, шарканье ног, звон пустых стаканчиков — всё смешалось в один гул, который казался одновременно оглушительным и далёким. Гаррет не торопился. Он медленно убрал руку с моего бедра, но перед этим провёл пальцами по всей длине — от колена почти до самого верха, медленно, дразняще, будто оставляя на коже невидимый след, который я буду чувствовать ещё долго. — Фильм был неплохой, — сказал он спокойно, вставая и протягивая мне руку. Голос был ровным, бархатным, будто мы только что посмотрели обычную комедию. — Хотя я больше запомнил, как ты реагировала на него. Я взяла его руку. Пальцы были горячими, сильными. Когда я поднялась, ноги слегка дрожали. Он сразу притянул меня ближе, положив ладонь мне на поясницу, и повёл сквозь толпу к выходу. Люди вокруг двигались медленно, создавая небольшую давку у дверей. Кто-то толкнул меня сбоку, и я невольно прижалась к нему сильнее. Гаррет не убрал руку — наоборот, прижал меня к себе ещё плотнее, защищая от толпы. Я чувствовала его дыхание у своего виска, и от этого кожа на шее покрылась мурашками, которые бежали вниз, к ключицам, к груди. — Осторожно, — прошептал он мне на ухо, наклоняясь ближе. Его дыхание обожгло кожу. — Я не хочу, чтобы ты упала. Хотя… если упадёшь, я тебя поймаю. И, возможно, задержусь на пару секунд дольше, чем нужно. В толпе его тело прижималось ко мне сзади — грудь к моей спине, бёдра к моим. Я чувствовала его тепло, его силу, его запах. Жар внутри меня не утихал. Наоборот — от близости в толпе, от того, как он спокойно, но уверенно вёл меня сквозь людей, он только усиливался. Я чувствовала, как соски напряглись под платьем, как кожа на шее покрылась мурашками от его дыхания. Между ног было влажно и горячо, каждое движение в толпе заставляло ткань тереться о чувствительную кожу.