ГОРЯЧИЙ ШОКОЛАД БЕЗ ОСАДКОВ

Глава 10 Голова была чугунной — я чувствовала каждый удар пульса, как будто кто-то стучал кулаком изнутри. Я попыталась сесть, и мир качнулся, поплыл, заставив меня ухватиться за край кровати. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу. И только потом я заметила, что кровать не моя, одеяло не моё, а в воздухе висит чужой, но уже знакомый запах: табак, сандал, кофе. Я открыла глаза. Высокий потолок. Кирпичная стена. Торшер в углу с тканевым абажуром — он не горел, но в утреннем свете казался тёплым, медовым. Её квартира. Я у Саши. Воспоминания прошлого вечера навалились обрывками: «Камамбер», бутылки вина, Лена с её историями про двадцатидвухлетнего тренера… Потом я звонила Саше, просила забрать. Помню, как она пришла, как я ревновала её к какой-то блондинке у стойки. А потом… Потом я, кажется, уснула прямо в машине. — Проснулась? Голос сбоку. Я повернула голову и увидела Сашу. Она стояла в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. На ней была старая футболка с надписью «Formula 1», светлые джинсы, босиком. Волосы влажные — видимо, только из душа. В одной руке — кружка, от которой поднимался пар, в другой — стакан воды и белая таблетка на блюдце. — Я… — начала я и закашлялась. Голос хрипел, как у старого транзистора. — Не напрягайся, — она усмехнулась и подошла ближе, протянув сначала стакан с таблеткой. Я взяла стакан, послушно проглотила таблетку, запила водой комнатной температуры. Потом она протянула кружку с чаем. — А это — горячий чай с мёдом. Уже после. Чтобы согреться. Я взяла кружку, с благодарностью глотнула. Жидкость обожгла язык, но следом разлилась по телу приятным теплом — по горлу, по груди, по рукам. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как организм просыпается. — Который час? — Без четверти одиннадцать. — Одиннадцать? — я села резче, чем следовало, и голова одобрительно загудела. — Я проспала до одиннадцати? — А что такого? — Саша присела на край кровати. — Сегодня воскресенье. Я моргнула. Воскресенье. Точно. От этой мысли плечи сами собой опустились, и я откинулась обратно на подушку. — Боже, — выдохнула я. — Я уже забыла, что такое просыпаться без чувства вины. — Привыкай, — Саша улыбнулась. — У меня здесь это правило. Воскресенье — значит воскресенье. Никаких звонков, никаких планов. Я повернула голову к окну. За панорамным стеклом действительно моросил мелкий, настойчивый дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Небо было серым, но в этом сером было что-то успокаивающее, будто город накрыло тёплым одеялом. Я перевела взгляд на себя: на мне была чужая футболка — серая, мягкая, размера на два больше. Под ней я была без бюстгальтера. И вообще без ничего, кроме трусов. — Я переодела тебя, — сказала Саша, перехватив мой взгляд. — Не переживай. Ты в машине начала мёрзнуть, а когда мы приехали, ты уже почти не соображала. Пришлось взять тебя на руки. Ты даже не проснулась. — Ты меня несла? — Ага. Как мешок картошки, — она усмехнулась, и в глазах запрыгали смешливые искры. — Ты прижималась ко мне и что-то бормотала во сне. Что-то неразборчивое, но очень милое. Я закрыла лицо ладонями. — Я ничего такого не помню. — И это к лучшему, — Саша рассмеялась. — Ты, кстати, храпела. — Неправда! — Правда. Как маленький ёжик. Я опустила руки и посмотрела на неё с притворной обидой. Она сидела на краю кровати, улыбалась, и от этой улыбки в груди стало легче, несмотря на головную боль. — Я, наверное, ужасно выгляжу, — сказала я, проведя рукой по спутанным волосам. Саша посмотрела на меня так, будто я сказала глупость. — Ты выглядишь прекрасно. Я помолчала, собираясь с духом, и вдруг спросила: — У тебя есть зубная щётка для гостей? Саша удивлённо приподняла бровь, а потом усмехнулась: — Есть. В шкафчике в ванной лежат пара наборов. Я кивнула, но внутри кольнуло. Пара наборов. Запасные. Значит, она часто приглашает людей? Или это специально для тех, кто остаётся на ночь? Я почувствовала, как в груди заворочалась глупая, неуместная ревность. Саша, будто прочитав мои мысли, уловила мой взгляд, и в её глазах мелькнуло понимание. Она наклонилась ближе и тихо сказала, и в голосе прозвучала не насмешка, а нежность: — Ревнуешь? Не думай ничего лишнего. Я всегда беру свою щётку с собой в поездки, а в отелях дают новые. Их не выкидывать же. Вот и лежат. Я моргнула, чувствуя, как глупый холодок отпускает. — И что мне делать с этой информацией? — А то, — она улыбнулась, и в глазах заплясали тёплые искры, — что для тебя я куплю новую. Розовую. Чтобы ты знала: эта щётка — только твоя. Я улыбнулась в ответ — и внутри что-то ёкнуло от этой обычной, но такой интимной заботы. — Саш, — сказала я тихо. — Я приму душ? А то чувствую себя липкой. — Конечно, — она кивнула и встала. — Я покажу, где что. Я поднялась с кровати. Голова слегка кружилась, но таблетка начинала действовать, и мир понемногу обретал чёткость. Я прошла за Сашей в ванную. Ванная была просторной, с большим окном, выходящим во двор. Вся отделка — белая плитка, деревянная тумба, зеркало в тёмной раме. На полке стояли флаконы с шампунями, гелями, какие-то баночки. И пахло здесь так же, как от неё — табаком, сандалом и чем-то свежим, морским. — Вот, — Саша открыла шкафчик и достала чистое полотенце, пушистое и большое. — Полотенце. Шампунь, гель — всё на полке. Если чего-то не хватит — кричи. Она уже собиралась выйти, но я остановила её: — Спасибо, — сказала я, глядя ей в глаза. — Не только за душ. За вчерашнее. За то, что забрала меня. Она улыбнулась — той тёплой, чуть смущённой улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание. Затем закрыла дверь, и я осталась одна. Я сняла футболку, оставшись в одних трусах, и подошла к зеркалу. На меня смотрела женщина со спутанными волосами, с синяками под глазами и припухшими губами. Но в глазах было что-то новое — не усталость, не тревога. А какое-то тихое, спокойное счастье. Я улыбнулась своему отражению. Вода была тёплой, почти горячей. Я встала под струю, закрыла глаза. Головная боль отступала, мышцы расслаблялись. Я смыла с себя остатки вчерашнего дня — вино, ревность, глупую ссору. Осталась только я, её шампунь с запахом мяты, её полотенце и этот дождь за окном. Когда я вышла из душа, в комнате никого не было. На кровати лежала её одежда — мягкая футболка и домашние штаны. Я оделась, чувствуя, как ткань пахнет ею, и вышла на кухню. Саша стояла у плиты, спиной ко мне, и что-то помешивала в сковороде. На ней была всё та же футболка «Formula 1» и джинсы. Она обернулась, услышав мои шаги, и улыбнулась. — О, ты как новая. Иди сюда. Я подошла, но остановилась на расстоянии шага, машинально одёргивая край футболки, которая была мне велика. Саша перевела взгляд с моего лица на то, как ткань собирается складками на моей талии, и на секунду задержала дыхание. Я увидела, как дрогнули её пальцы, сжимающие лопатку, и в тот же миг почувствовала, как низ живота наливается тягучим, горячим предчувствием. Она смотрела на меня так, будто решала, сорвать ли с меня эту футболку прямо сейчас или подождать. Я не дышала. — Ничего, — она моргнула и с видимым усилием отвернулась к плите, но я видела, как её плечи напряглись. — Просто… ты по-другому выглядишь в моей одежде. Домашней. — Она помолчала, потом добавила тише: — И это тебе идёт. Я хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Она уже перекладывала омлет на тарелку, жестом приглашая сесть. Я села за стол, и она поставила передо мной тарелку. Рядом с омлетом лежали помидоры черри, ломтики тостов и немного свежей зелени — просто, без вычурностей, но так уютно. Я откусила кусочек. Он был нежным, таял во рту. — Боже, — выдохнула я. — Это так вкусно. — Я умею готовить, когда хочу произвести впечатление, — она улыбнулась, но в голосе проскользнула лёгкая ирония. — Обычно я ем пельмени из пакета. Но для тебя — омлет с зеленью. — Значит, я особенная? — Особенная, — она кивнула, не отводя взгляда. — Ты даже не представляешь, насколько. Мы завтракали молча, но это молчание было другим — тёплым, родным, но пропитанным электричеством. Дождь за окном всё моросил, и капли стекали по стеклу, как слёзы счастья. Когда мы допили чай, Саша отодвинула чашку и хитро посмотрела на меня. — Сонь, хочешь посмотреть, как я отдыхаю, когда никто не видит? — Ты уже показывала мне свои LEGO, — напомнила я, кивая на стену с моделями. Но внутри уже всё трепетало в предвкушении. — Это я показывала. А теперь я предлагаю тебе собрать одну вместе со мной. — Она встала и направилась к стеллажу. — Есть одна модель, которую я откладывала специально. Хотела собрать в хороший день. Сегодня — подходящий день. Я подошла ближе. Она достала большую коробку — на ней был изображён ярко-красный гоночный болид, с открытым мотором и детализированным салоном. «LEGO Technic Porsche 911 RSR». — Ты серьёзно? — я улыбнулась. — Я никогда не собирала, даже в детстве. Она открыла коробку и высыпала на ковёр сотни маленьких деталей. Мы устроились на ковре в гостиной, прямо перед панорамным окном, за которым всё моросил дождь. Саша разложила детали по кучкам, достала инструкцию. — Мы будем собирать мотор, — сказала она, открывая первую страницу. — Самая сложная часть. Она взяла мою руку и положила в ладонь маленькую шестерёнку. Её пальцы задержались на моих на долю секунды дольше, чем нужно — и по моей руке пробежала дрожь. Но вместо того чтобы отпустить, она накрыла мою ладонь своей и направила деталь в нужное гнездо. — Вот так, — сказала она, и её голос был низким, почти грудным. — Чувствуешь, как она встаёт? Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она не убрала руку. Её пальцы скользнули по моему запястью, чуть задержались на пульсе, и я поняла, что она чувствует, как часто он бьётся. Потом она взяла следующую деталь, но вместо того, чтобы отдать её мне, сама вставила её в конструкцию, и в этот момент её плечо прижалось к моему. Я чувствовала жар её тела через два слоя футболок. Дождь за окном моросил, а я слышала только её дыхание. Я смотрела не на инструкцию. Я смотрела на её руки — сильные, уверенные, с длинными пальцами, которые уже знали, как касаться меня. — Ты опять смотришь не туда, — заметила она, не поднимая головы, но в голосе проскользнула усмешка. — Там наша деталь. — Я знаю, — сказала я тихо. — Но я смотрю на тебя. Она подняла глаза. В них заплясали искры — живые, горячие, и я увидела, как она прикусила нижнюю губу, сдерживая улыбку. Потом она медленно выдохнула и произнесла почти шёпотом: — Соня, если ты будешь так на меня смотреть, я забуду, куда ставить эту шестерёнку. И мы никогда не закончим. — А если я хочу, чтобы мы не заканчивали? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Она замерла. На секунду в комнате повисла такая тишина, что я слышала, как капли дождя ударяются о стекло. Потом Саша отложила деталь, отодвинула коробку в сторону и сказала хрипло: — Тогда иди сюда Она не стала ждать моего ответа. Просто схватила меня за руку и потянула на себя, и я упала в её объятия, чувствуя, как её губы находят мои — грубо, жадно, без предупреждения. Она провела зубами по моей нижней губе — медленно, с нажимом, и я почувствовала, как от этого движения внутри всё перевернулось. Её пальцы вцепились в мои волосы, и она прикусила кожу так, что я застонала — от боли, от того, как внутри всё вспыхнуло. Мы поднялись с ковра, не разрывая поцелуя. Я, пятясь, толкнула её к кухонному столу — она не сопротивлялась, наоборот, подхватила меня за бёдра и усадила на край. Холодная столешница врезалась в кожу через тонкую ткань домашних штанов, и этот ледяной контраст с её горячими руками, сжимающими мои бёдра, только подстегнул желание. Её ладонь скользнула по столешнице, сметая на пол пустую чашку и тарелку. Зазвенел фарфор — я услышала этот звук краем сознания, но он только подлил масла в огонь. Я обхватила её ногами, притягивая ближе, и услышала, как её дыхание сбилось. — Я хочу тебя, — выдохнула я в её рот. — Тогда не говори, — ответила она, и в голосе была хриплая, низкая страсть. — Просто делай. Я стащила с неё футболку — рывком, через голову, зацепив тканью за мочку её уха, и эта секундная боль смешалась с наслаждением. Ткань пахла потом и кофе, и я вдохнула этот запах, прежде чем прижаться губами к её ключице. Она стянула с меня футболку через голову — ткань легко скользнула, и я осталась в одном белье. Её руки уже были на моей груди, сжимали, гладили, дразнили сквозь тонкое кружево, и я чувствовала, как каждый её жест отдаётся между ног пульсирующей волной. Её язык скользнул по моей шее, вниз, к ключицам, она целовала, кусала, оставляла следы, которые я ощущала как маленькие ожоги. Я вцепилась в её плечи, выгибаясь навстречу. Дождь за окном вдруг усилился — капли забарабанили по стеклу в бешеном ритме, и этот звук смешался с моим стоном. — Саша… — выдохнула я. — Молчи, — прошептала она, и её руки уже были на моей груди, сжимали, гладили, дразнили. Она стянула с меня бюстгальтер — одним движением, даже не глядя. Её рот нашёл сосок, и я выгнулась дугой, вцепившись в её волосы, чувствуя, как влага между ног становится почти невыносимой. Она была быстрой, резкой, уверенной. Её пальцы скользнули по моему животу, нащупали резинку домашних штанов, и через секунду они уже летели на пол, вместе с трусами. Я лежала на столе, обнажённая, и мне было не стыдно — мне было жарко. Я слышала, как шумно дышит она, как стучит дождь, как скрипит подо мной деревянная столешница. Она наклонилась, провела языком по моему животу — медленно, оставляя влажную дорожку, — спускаясь всё ниже. Я уже не могла сдерживать стон: её дыхание коснулось внутренней стороны бедра, и я задрожала. Её пальцы раздвинули меня, и я почувствовала её губы там, где больше всего хотела ощутить их. — Ты такая мокрая, — прошептала она, и в голосе было торжество. Я слышала, как дождь барабанит по стеклу, и чувствовала, как её язык касается клитора — остро, настойчиво, кругами. — Да, — выдохнула я. — Сделай что-нибудь. Она не заставила ждать. Её язык скользнул ниже, дразня вход, а пальцы — сразу два, глубоко, без предупреждения — вошли в меня, и я закричала — громко, не сдерживаясь. Она двигала ими в такт с движениями языка, и я вцепилась в край стола, в её плечи, в что угодно, лишь бы не потерять сознание. От неё пахло мятным шампунем и разгорячённой кожей — я вдыхала этот запах, когда она прижималась лицом к моему животу, и он смешивался с моим собственным возбуждением, делая всё ещё острее. Она двигалась быстро, жёстко, не давая мне опомниться. Её язык и пальцы работали в унисон, и я чувствовала, как внутри всё сжимается, натягивается до предела. Дождь за окном превратился в сплошной шум, и я слышала только её дыхание, её низкий, хриплый шёпот: — Смотри на меня. Я подчинилась. Её глаза горели в полумраке — тёмные, голодные, и в них отражалась я, распластанная на столе, беззащитная и абсолютно счастливая. — Я хочу видеть, как ты кончаешь. Я кончила. Резко, громко, выгнувшись так, что хрустнул позвоночник. И в тот же миг за окном хлынул ливень — такой же внезапный, как моя судорога, — будто небо содрогалось вместе со мной. Капли барабанили по стеклу в такт моему пульсу, заглушая мой собственный крик. Оргазм ударил как молния — ослепляющий, судорожный, бесконечный. Я кричала, не сдерживаясь, вцепившись в её плечи, царапая кожу, и чувствовала, как её пальцы продолжают двигаться внутри меня, продлевая волну. Она не остановилась. Дала мне отойти, но её пальцы всё ещё были внутри, двигались медленнее, не давая упасть с пика. Я чувствовала, как она продолжает ласкать меня изнутри, как её большой палец гладит клитор в такт движениям. Второй оргазм поднимался откуда-то из глубины, набирая силу, и я слышала, как дождь за окном вдруг стихает, будто мир затаил дыхание. Я не могла дышать. Я не могла говорить. Я только чувствовала, как она двигается во мне, как внутри пульсирует, как волна нарастает снова. Я кончила второй раз, и это было похоже на то, как если бы земля ушла из-под ног. Я не кричала — я просто перестала дышать на несколько секунд, и мир превратился в белую вспышку за закрытыми веками. Я чувствовала только её пальцы внутри — глубоко, неподвижно, словно она держала меня на этой грани. Когда я пришла в себя, я поняла, что вцепилась ногтями в её плечи так сильно, что, наверное, оставила следы. Она вытащила пальцы, когда я перестала дрожать. Обняла, прижала к себе. Я сидела на столе, прижимаясь к ней, чувствуя, как её руки обвивают мою спину, как её дыхание постепенно выравнивается. Дождь за окном снова пошёл ровно, монотонно, и я слушала его вместе с биением её сердца. — Саш, — сказала я, проведя пальцами по её руке, по чёрной реке татуировки. — М? — Я не хочу уходить. — А ты и не уходишь, — она поцеловала меня в лоб, задержалась губами на коже, а потом её пальцы легко скользнули по моей спине, останавливаясь на том месте между лопаток, где у меня всегда затекает шея. Она запомнила. Я чувствовала, как её большой палец мягко надавливает на эту точку, разминая застывшие мышцы, и от этого жеста по телу разлилось такое тепло, что слёзы подступили к глазам Я сползла со стола, и ноги подкосились. Саша поймала меня за локоть, удерживая. — Тихо-тихо, — она усмехнулась, но глаза были серьёзными. — Я тебя сломала? — Нет, — я покачала головой, чувствуя, как горят щёки. — Просто… я такого никогда не чувствовала. Она наклонилась и поцеловала меня в висок. — Это только начало. За окном дождь перешёл в мелкую морось, и свет стал мягче, серебристее. Мы подошли к панорамному стеклу. Я повернулась к ней спиной, и она обняла меня сзади, положив подбородок мне на плечо. Её руки скрестились на моём животе, и я чувствовала каждое её дыхание — оно согревало мою шею. За стеклом моросил дождь. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки, и город за окном казался размытым, акварельным. Я смотрела на эту серую красоту и молчала. Она тоже молчала. Но в этом молчании было больше, чем в любых словах — тепло её тела, ритм её сердца, который я чувствовала спиной, и её руки, которые просто держали меня, не сжимая, не требуя. — Знаешь, — сказала я тихо, не оборачиваясь, — я никогда не думала, что можно вот так… просто стоять и ничего не делать. И чувствовать себя счастливой. — Это и есть счастье, — ответила она. — Когда не нужно ничего делать. Я повернулась в её руках, чтобы видеть её лицо. Её глаза были тёплыми, чуть влажными от света, и она смотрела на меня так, будто я была единственным человеком на земле. — Саш, — я коснулась пальцами её щеки, — расскажи мне что-нибудь о себе. Что-то, чего ты никому не рассказывала. Она улыбнулась, но улыбка была грустной. — Например? — Например, почему у тебя на стене висит эта фотография? — я кивнула в сторону гостиной. На снимке была женщина с длинными волосами, очень похожая на Сашу, но с более мягкими чертами лица. Саша перевела взгляд на фотографию и помолчала. Я уже хотела сказать, что не обязательно, что я могу не спрашивать, но она заговорила сама: — Это моя мама. Она умерла, когда мне было семнадцать. Рак. Я сжала её руку. — Она была единственным человеком, который верил в меня. Когда я сказала, что хочу заниматься архитектурой, все крутили пальцем у виска — мол, девчонка, куда тебе. А она просто купила мне первый набор LEGO. Сказала: «Строй, Саша. Строй, что хочешь». — Саша усмехнулась. — В итоге я пошла в IT, но этот набор остался. Она замолчала, глядя куда-то в сторону. Я видела, как на её лице появилось что-то тёплое, почти детское. — Помню, она водила меня на старую фабрику за городом, когда я была маленькая. Мы гуляли по пустым цехам, и она показывала мне кирпичные своды, объясняла, как держится арка. Я тогда не понимала, зачем она мне это говорит. А теперь понимаю: она учила меня видеть, как держится мир. Из мелочей. Из точных стыков. Из того, что не видно с первого взгляда. Мы сидели на ступеньках, ели мороженое. Я запомнила её голос. И этот кирпич. Он до сих пор у меня в голове. Она наконец повернулась ко мне. Глаза чуть блестели, но она улыбалась. — Поэтому я собираю LEGO. Это как возвращаться в те цеха. Только уже сама. Я не нашла слов. Вместо этого я просто взяла её ладонь и прижала к своей груди — туда, где билось сердце. Пусть она почувствует, что я здесь. Что я слушаю. Что это не просто история, а что-то большее. Она задержала дыхание, потом мягко улыбнулась и сжала мои пальцы в ответ. — Спасибо, — сказала я. — Что рассказала. — Спасибо, что спросила, — она улыбнулась, и в глазах снова заплясали искры, но теперь они были мягче, светлее. Мы ещё долго стояли у окна, глядя на дождь. Я чувствовала, как её пальцы переплетаются с моими, и мне казалось, что время остановилось. Где-то вдалеке прозвенел колокол — полдень, но я не хотела думать о времени. — Сонь, — она повернула меня к себе, взяла за обе руки. — Останься на ночь. Это не было вопросом. Это было приглашение. — Я… — я запнулась, чувствуя, как внутри шевельнулся знакомый холодок. Завтра. Работа. Опять этот бег. И вдруг поняла, что всё это — там, а здесь — её руки, её голос, этот дождь. И я не хочу возвращаться. — У меня завтра работа. Я должна быть на работе к девяти. — Я отвезу тебя. В восемь утра. Обещаю. Я смотрела в её глаза — тёмные, серьёзные, без тени насмешки. И поняла, что не хочу уходить. — Хорошо, — сказала я, чувствуя, как улыбка расплывается по лицу. — Остаюсь. Она притянула меня к себе и поцеловала в макушку. — Тогда я покажу тебе подвеску. Там в три раза больше деталей. Ты будешь путать, я буду материться, дождь будет идти, и, возможно, к вечеру мы всё-таки соберём хотя бы одно колесо. — Она усмехнулась и прикусила мочку моего уха. — Звучит как план? Я засмеялась и уткнулась носом в её плечо. В груди разливалось тепло, и я чувствовала, как наконец-то перестаю бояться. Бояться будущего, бояться себя, бояться того, что это всё может кончиться. Она обняла меня крепче, и я уткнулась носом в изгиб её шеи, вдыхая запах дождя и мяты, смешанный с её собственным. Я не знала, что будет завтра. Я не знала, не сломается ли это всё завтра же к обеду. Но прямо сейчас, стоя у этого окна, под этот бесконечный дождь, я знала точно: я не хочу быть нигде, кроме как здесь. В её руках. В этом моменте.