Китсунэби

      Голоса она услышала раньше, чем успела подумать — что делать, правильно ли это, не опасно ли, что скажет отец.       Тело решило само.       Гермиона стояла над лисой, пальцы её были уже в тёмной крови — густой, пропитавшей белый гравий так основательно, что садовник Кинносукэ утром непременно заплачет, а потом будет делать вид, что не плакал, потому что мужчине его возраста и положения не пристало плакать над гравием. Принцесса опустилась на колени в ночной росе, коснулась первой стрелы — холодной, скользкой, с чёрным оперением, — убедилась, положив ладонь на тёплый бок животного, что грудная клетка движется: поднимается, опускается, ровно и тихо. И именно в этот момент со стороны улицы ударили голоса.       Мужские. Хриплые от долгого бега. С тем особым напряжением, которое бывает у охотников, когда добыча совсем близко и кровь на земле ещё не успела остыть.       — Здесь! Кровь свежая, здесь прошла!       — Перелезла через стену, да? Это чей дом?       — Дворцовый, господин. Западное крыло.       — Тогда тихо. Не хватало ещё с дворцовой стражей связываться из-за паршивой лисы.       Паршивая лиса.       Гермиона посмотрела на девять хвостов, разметавшихся по её гравию, на стрелы с заговорёнными наконечниками, на кровь, которой было слишком много для обычного животного, — и что-то в ней сжалось, острое и твёрдое, как косточка внутри мягкого плода.       Думать было некогда.       Шатенка подхватила лису — та оказалась неожиданно тяжёлой, плотной, как будто под шкурой было что-то более весомое, чем кости и мышцы, что-то из другого материала, — и подняла рывком. Один хвост немедленно обмотался вокруг её запястья — инстинктивно, по-детски, так цепляются за чужую руку, когда боятся упасть, — и Гермиона зашагала к двери, прижимая к груди это тяжёлое тёплое существо, пока за стеной голоса совещались и спорили над кровавым следом, который заканчивался у дворцовой ограды.

***

      Покои у Гермионы были особенные — не в смысле размера или убранства, хотя и то и другое было достаточным, а в смысле того, что отец позволил ей обустроить их так, как она хотела, без советников по этикету и без мнения старших придворных дам, которые точно знали, как должна выглядеть комната принцессы, — и ни разу в жизни принцессами не были.       Получилось что-то между библиотекой и садом. Три стены в книгах — не декоративных, с золотыми корешками для красоты, а настоящих, читаных и перечитанных, кое-где с загнутыми уголками и пометками на полях, которые Гермиона делала тонкой кистью и потом не всегда могла разобрать собственный почерк. Низкий стол у окна, весь в свитках и сушёных стеблях, которые она собирала по саду и забывала убрать. Подушки на полу вместо высоких кресел — на подушках удобнее сидеть с книгой, поджав под себя ноги, а придворные дамы от этой привычки были в постоянном тихом ужасе. На подоконниках горшки с растениями, расставленные в порядке, понятном только ей: по цвету, по времени цветения, по тому, что они несли в себе на языке, который она выучила раньше иероглифов.       Язык цветов она любила за точность. Люди часто говорят не то, что думают, — по вежливости, по трусости, по привычке. Цветы не умеют лгать. Белая слива у входа — верность и чистота помысла. Хризантемы в саду — стойкость и долголетие, поэтому она не убирала их осенью: пусть держатся, пусть стоят в инее. Жёлтая хризантема — скорбь по утраченному. Красная — любовь настолько сильная, что граничит с болью. Хиганбана в вышивке — потому что хиганбана росла там, где два мира соприкасались и расходились, и Гермиона, прожившая двадцать лет за дворцовыми стенами, думала иногда, что понимает этот цветок лучше, чем следовало бы.       Лису она положила на татами у дальней стены — в дальний угол, подальше от бумажных панелей, чтобы кровь не пропитала насквозь и не показалась снаружи тёмными разводами. Несколько секунд девушка стояла над непонятным ей загадочным существом, переводя дыхание.       Девять хвостов разметались по циновке — чёрные с серебром на кончиках, каждый будто живёт отдельно от остальных, двигается от собственного дыхания. Гермиона присела, протянула руку и осторожно тронула один — шерсть оказалась неожиданно мягкой, почти невесомой, как тёплый дым под пальцами.       Очень необычная лиса.       Но это потом. Сейчас — стрелы.

***

      В книге по охотничьему делу — старой, с хрупкими пожелтевшими страницами, взятой из отцовской библиотеки три года назад и так и не возвращённой, потому что кто же возвращает книги, которые читаешь по второму разу, — была глава о том, как извлекать стрелы из раненых животных, если рядом нет лекаря. Гермиона читала её дважды, откладывала в ту часть памяти, где хранилось «на всякий случай», и никогда не думала, что всякий случай придёт вот так — ночью, в собственных покоях.       Случай пришёл. Память не подвела.       Она принесла воды, порвала на полосы нижнее кимоно — синее с белым, всё равно уже вышло из моды, — достала нож для разрезания бумаги, острый и тонкий, как хороший упрёк. Поставила свечу поближе. Встала на колени.       Первая стрела сидела в боку, вошла наискось, неглубоко — мышца, не рёбра, это было важно, это означало, что ничего внутри не задето. Гермиона сделала два надреза вокруг древка, взялась двумя пальцами, закрыла глаза — не от страха, а от сосредоточенности, она всегда так делала, когда нужна была точность, — и потянула ровно, без рывков, как написано было в книге.       Лиса не шелохнулась. Дышала глубоко, как будто провалилась в такую тьму, куда боль не поступает.       Вторая стрела была хуже. Плечо, и древко при падении сломалось — осталось только острие и короткий обломок, за который почти не ухватиться. Здесь пришлось остановиться и думать. Пальцы у Гермионы были длинными, привыкшими к тонкой работе: она умела развязывать самые запутанные узлы на свитках, вдевать нить в иголку в сумерках, перебирать бисер на ощупь. Сейчас эти умения пригодились иначе, чем когда-либо прежде. Она работала медленно, почти нежно, как просят прощения у каждого движения, и лишь однажды едва не остановилась — когда кровь пошла сильнее и на секунду показалось, что сделано что-то не так. Но грудь под её ладонью продолжала двигаться.       Гермиона выдохнула и продолжила.       Третья стрела вышла почти легко — боковая, неглубокая, как будто сама была не рада там сидеть и только ждала, пока её наконец попросят уйти.       Четвёртая — переломанная, торчавшая из плеча под злым углом — потребовала времени. Гермиона сидела перед ней несколько минут, держала пальцы в воздухе, дышала считая, как учил старый лекарь Хидэки, который приходил во дворец каждую весну и которого она изводила вопросами сверх всякой меры. Потом взяла обломок. Потянула.       Лиса дрогнула — один хвост прошёлся по татами длинной волной, как степная трава от внезапного ветра, — и снова затихла.       Когда всё было кончено — стрелы убраны, раны промыты, перевязаны полосами синего кимоно крепко и аккуратно, — Гермиона просто сидела и смотрела на свои руки. В тёмной крови по самые запястья, с коричневыми полумесяцами под ногтями, которые не смываются быстро и остаются ещё несколько дней. Принцесса с окровавленными руками в третью ночную стражу — картина, которую придворные дамы не одобрили бы ни при каких обстоятельствах.       Лиса дышала. Ровно. Тихо.       — Ты мне должна, — сказала Гермиона в тишину. — Это я так, для сведения.       Один из хвостов — крайний, самый длинный — медленно скользнул по татами и лёг поперёк её колена. Тёплый. Тяжёлый. Как будто невзначай.       Гермиона не убрала ногу.

***

      Юки появилась ровно тогда, когда появлялась всегда, — в промежутке между третьей и четвёртой стражами, с подносом, на котором стояла чашка с ночным отваром. Хризантема, жасмин и что-то ещё — горьковатое, с привкусом древесной коры — от которого голова тяжелела по-хорошему и сон приходил без сновидений.       Шаги в коридоре Гермиона услышала за несколько ударов сердца до того, как панель начала двигаться. Ударов катастрофически не хватало.       Она схватила лису — с хвостами, которые немедленно начали разъезжаться и мешать, — перетащила к кровати, приподняла край одеяла и запихнула туда с той решительностью, которая приходит, когда думать уже некогда. Один хвост остался торчать снаружи — Грейнджер заправила, поправила одеяло, оглянулась. Посреди татами темнело пятно. Очень заметное. Она схватила с полки подушку для медитации и швырнула сверху.       Панель открылась.       — Добрый вечер, госпожа. — Юки вошла с подносом — лёгкая, аккуратная, с той прямой спиной, которая у неё была даже когда она думала, что никто не смотрит. — Ваш отвар.       — А, да. Спасибо, — сказала Гермиона.       Юки прошла к столу, поставила поднос — и обернулась. Обычный вечерний взгляд, которым она каждый раз окидывала комнату: всё ли на месте, нужно ли что-то поправить. Взгляд привычный и сейчас совершенно неуместный.       Он скользнул по подушке для медитации посреди пола. По умывальному тазу, стоявшему там, где он никогда не стоял. По рукам Гермионы, которые та убрала за спину на одну долю секунды позже, чем следовало.       — Госпожа, — сказала Юки голосом человека, который уже всё понял, но вежливость не позволяет говорить прямо. — С вами всё хорошо?       — Да-да, всё прекрасно. Читала. Засиделась немного.       — Читали. — Пауза. — Что именно, если не секрет?       — Книгу. Об охоте, — сказала Гермиона и мысленно закрыла глаза.       Юки посмотрела на неё. Потом на поднос. Потом снова на неё — с выражением преданной служанки, которое означало: я вижу всё, понимаю больше, чем говорю, и буду молчать, потому что моё дело молчать. Но ты, госпожа, должна знать, что я всё вижу.       — Может, принести свежей воды для умывания, госпожа?       — Не нужно, я сама справлюсь. Спасибо, Юки. Доброй ночи.       — Доброй ночи, госпожа. — И уже в дверях, едва слышно: — Будьте осторожны.       Гермиона не спросила — с чем именно. Некоторые вопросы лучше не задавать, особенно когда под одеялом спит то, что там спать не должно.       Шатенка подождала, пока шаги в коридоре не растворятся в тишине. Потом медленно опустилась на пол и уставилась в потолок.       — Вот я попала, — сказала она негромко.       Из-под одеяла донеслось ровное тёплое дыхание. Ничего больше. Но Гермиона почему-то почувствовала себя немного лучше.

* * *

      Девушка собиралась лечь спать разумно: умыться, переодеться, задуть свечи, всё как полагается. Придвинула свечу поближе, достала чистое кимоно, налила в таз воды и тщательно отмыла руки — долго, до локтей, пока вода не потемнела, а под ногтями не осталось ничего лишнего. Переоделась. Выпила отвар — горьковатый, тёплый, с привкусом коры и жасмина на дне чашки. Поправила одеяло, под которым угадывались очертания лисы, убедилась, что хвосты спрятаны. Задула свечу.       Легла.       Закрыла глаза.       Ночь навалилась сразу — не постепенно, не мягко, а всей тяжестью, как бывает, когда тело несло слишком много и больше не может. Гермиона провалилась в сон прежде, чем успела додумать хотя бы одну мысль до конца — ни про лису, ни про охотников, ни про девять хвостов. Просто темнота, тёплая и плотная, и тишина, и где-то совсем рядом чьё-то ровное дыхание, которое она несла с собой в сон, как несут фонарь в темноте.       Лиса дышала в темноте.

* * *

      Утром лисы не было.       Гермиона открыла глаза — и обнаружила рядом только примятость на татами и несколько чёрных волосков на краю подушки, тонких, почти невидимых в утреннем свете, почти таких, что можно принять за случайность.       Она лежала и смотрела на эти волоски дольше, чем нужно, чтобы просто убедиться, что они есть и не мерещатся ей.       Потом встала, оделась и вышла из покоев с таким лицом, которое придворные дамы называли бы «задумчивым» и которое на самом деле означало: я переживаю, но не собираюсь об этом говорить.       День был длинным и тягучим. Уроки музыки, от которых голова обычно не болела, но сегодня болела. Доклад учителя каллиграфии — что-то про нажим кисти и баланс, она кивала и думала про другое. Обед в малом зале, где говорила только старшая придворная дама Масако, и говорила много, а Гермиона слушала ровно настолько, чтобы отвечать невпопад как можно реже.       Трижды за день она возвращалась в покои и смотрела в сад.       Сад был пуст.       Она думала: раны были серьёзными. Три заговорённые стрелы. Одна переломанная. Крови — много. Животному нужен покой, так написано в книге, — нужен покой и тепло, а не ночные вылазки по городу в ноябрьский холод.       Она думала: я перевязала правильно, что если охотники всё-таки нашли след. Последняя мысль была тише всего — и тяжелее всего, и сидела под рёбрами весь день, не уходя.

***

      Мимо кухни принцесса проходила случайно — возвращалась из библиотеки коротким путём через хозяйственный двор, потому что длинный путь мимо парадных покоев означал встречу с придворными дамами, а это сегодня было решительно невозможно.       Голоса услышала сразу — молодые, взволнованные, на той скорости, с которой говорят, когда новость слишком горячая, чтобы её сдерживать.       Гермиона остановилась у стены. Прислушалась.       — …всех троих нашли, представляешь? На опушке за восточными воротами.       — Охотников тех, что гнали лису?       — Их самых. Опытные были, с заговорёнными стрелами — семья Родолфуса лучших нанимала. И всё равно.       — Разбойники напали?       — Да какие разбойники, Хана! — Голос снизился до шёпота, который слышно лучше обычного, потому что в нём есть что-то запретное. — Следов чужих людей не было. Только вокруг трава примята, будто что-то большое прошлось. Что-то с очень большим хвостом. Или с несколькими.       Долгая пауза.       — Ты думаешь, это…       — Я ничего не думаю. Просто говорю: с лесным народом лучше не связываться. Особенно с тем, у которого хвостов больше одного.       Гермиона отошла от стены и пошла к себе — не быстро, чтобы не привлекать внимания, но и не медленно, потому что медленно она сейчас не умела. В голове складывалось что-то само по себе, без её участия, — как складываются кости в решётку сёги, одна за другой, пока картина не становится очевидной. Три опытных охотника. Ни следа чужих людей. Трава примята множеством хвостов.       Девять хвостов.       Она вспомнила книги по японской мифологии — те, которые отец называл «не самым подходящим чтением для принцессы», что само по себе было достаточной причиной их читать. Про кицунэ, которые принимают человеческий облик. Про то, что сила их растёт с каждым хвостом. Про то, что девятихвостую не останавливают заговорённые стрелы — не потому что они на неё не действуют, а потому что она достаточно стара, чтобы их пережить.       Три охотника.       Гермиона закрыла за собой дверь покоев и долго стояла, прислонившись к ней спиной, глядя в пустой вечерний сад.       — Ну и ладно, — сказала она наконец. — Подумаешь.       Это была неправда. Но неправда иногда помогает дышать, пока правда ещё не устоялась.

* * *

      Лиса вернулась вечером, когда небо только начинало темнеть по краям — наливалось тем глубоким синим, которое длится всего несколько минут и которое Гермиона всегда старалась поймать: встать у окна именно в этот момент, задержать взглядом, пока оно не стало чёрным.       Она стояла у окна с книгой в руках, которую не читала уже давно, и смотрела в сад — в который раз за день. И в этот раз сад был не пуст.       Лиса сидела на том же месте, где упала прошлой ночью, — точно на том же, как будто это место было её, как будто она уходила и возвращалась к нему, потому что больше возвращаться было некуда. Хвосты аккуратно обёрнуты вокруг лап — не разметаны, как ночью, а убраны, почти намеренно. И в зубах — цветок.       Камелия.       Белая, с нежной розовой каймой по самому краю лепестков, совершенно невозможная в ноябре, когда камелии давно отцвели и до следующего цветения ещё долго. Стебель не сломан. Ни один лепесток не измят. Лиса держала её с той осторожностью, с которой держат что-то ценное — не потому что хрупкое, а потому что важное.       Гермиона отложила книгу и вышла в сад.       Босиком — она забыла надеть сандалии, и трава под ногами была холодной, влажной от вечерней росы. Шла медленно, чтобы не спугнуть, — хотя что-то подсказывало ей, что это существо спугнуть непросто. Опустилась на колени в двух шагах от лисы — так, чтобы быть одного уровня, чтобы не нависать сверху.       Лиса смотрела на неё — внимательно, неподвижно, тем взглядом, который умеет видеть глубоко. Потом аккуратно положила камелию на землю между ними и отступила на шаг. Ждала.       Гермиона протянула руку и взяла цветок. Он был чуть теплее ноябрьского вечера — совсем немного, едва ощутимо, как будто нёс в себе чужое тепло. Лепестки живые, упругие, совсем не вялые — будто этот цветок знал, куда его несут, и держался.       Она знала язык цветов так, как знают родной, — не выученный, а впитанный с детства, с первых прогулок по саду, когда отец называл каждый цветок по имени. Белая слива — верность. Хризантема — стойкость. Лотос — возрождение из тьмы. Жёлтая роза — разлука, которая болит.       Камелия — восхищение. Благодарность настолько глубокая, что для неё не хватает слов, поэтому берут цветок и несут молча. Камелия говорила: ты оказалась больше, чем я думала. Говорила: я смотрела на тебя и не знала, чего ожидать. Говорила: я восхищена тобой — хотя не привыкла восхищаться.       — Ты вернулась, — сказала Гермиона тихо. — Я рада.       Лиса молчала. Лисы не разговаривают — даже очень необычные, с девятью хвостами, которые приносят ноябрьские цветы и возвращаются туда, где им были рады. Она склонила голову чуть вбок, как делают существа, которые слушают внимательно.       — Это камелия, — сказала Гермиона и провела пальцем по розовой кайме лепестка. — Она означает, что тот, кто её принёс, видел в тебе что-то, за что не знает как поблагодарить словами.       Ночь опускалась на сад без спешки — просто темнело небо и светлела луна, и хризантемы вдоль дорожки становились белее, и вода в пруду собирала отражения звёзд по одной, как собирают рассыпанные бусины. Где-то в глубине дворца шла своя жизнь — шаги слуг, голоса, звук переставляемой посуды. Никто из них не знал, что здесь, на этом маленьком пятачке сада, между принцессой с камелией в руках и существом, которое было не просто лисой, происходит что-то, у чего пока нет названия — но которое уже есть.       Гермиона сидела на холодной траве и держала тёплый цветок.       Лиса смотрела на неё.       Ни та, ни другая не спешила заканчивать этот вечер.