Ты забудешь мою любовь

Драко

За дверью кабинета глухо, но настойчиво бухает — Грейнджер бьёт кулаками по старинному дубу, и каждый удар отдаётся мне прямо в позвоночник. — Малфой! Открой эту чёртову дверь! — её голос за дверью дрожит от злости и обиды. — Что произошло? Что ты увидел?! Не смей закрываться от меня, слышишь?! Мы в этом дерьме вместе! Я стою, намертво упёршись спиной в холодное дерево, закинув голову назад. Глаза закрыты, но перед ними всё ещё горит красное змеиное пламя глаз Лорда. В ушах стоит его торжествующий, шипящий смех. Я выдал её. Это был я! Эта мысль выжигает изнутри, как адское пламя. Мой разум, годами отравленный чистокровной спесью, кричит мне, что она — всего лишь грязнокровка, ошибка, недоразумение, из-за которого едва не погиб мой род, но тело… тело помнит вкус её губ на астрономической башне и тот невыносимый, разрывающий грудь страх за неё, который я не сумел побороть. Я сломался под легилименцией и сдал их укрытие. Из-за меня Поттера, Уизли и её поймали и притащили сюда, в этот проклятый дом. — Малфой, открой! Прекрати это! — стук за спиной становится чаще, отчаяннее. Она бьёт ладонями, переходя на крик. — Драко! И от этого звука — от её ладоней, колотящих по дереву — меня прошибает ледяной пот. Реальность снова двоится, накладывая прошлое на настоящее. Я уже слышал точно такой же стук. Год назад? Два? В подвале, когда Пожиратели притащили их — её заперли там, внизу, перед тем как Беллатриса подняла её в гостиную для допроса. Грейнджер точно так же колотила в глухую дверь подвала, срывая ногти в кровь, умоляя выпустить её, пока Уизли орал от бессилия рядом, а я стоял в холле, бледный как покойник, слушал этот стук и из трусости не смел сделать ни шага. Тогда я запер её своей слабостью и сейчас запираю снова. Я резко оборачиваюсь, хватаюсь за ручку кабинета и рывком распахиваю дверь. Грейнджер не успевает отдернуть руку, её кулак зависает в воздухе прямо перед моей грудью. Она тяжело дышит, растрёпанная, с покрасневшими от гнева и непонимания глазами. — Наоралась? — выплёвываю я, и в мой голос послушно возвращается вся накопленная годами брезгливость, вся моя автоматическая, защитная жестокость. — Поздравляю, Грейнджер, у тебя прекрасные лёгкие, а теперь закрой свой рот и послушай меня внимательно! Она отступает на шаг, её взгляд сканирует моё лицо, пытаясь найти хоть каплю того парня из её дневника, но я выстраиваю между нами глухую ментальную стену. — Что ты там вспомнил, Малфой? — тихо, с опасным придыханием спрашивает она. — Твоё лицо… ты выглядишь так, будто увидел призрака. Или… кого-то, кто мог с нами это сделать? Внутри меня всё переворачивается от её проницательности, но снаружи я лишь презрительно кривлю губы. Я никогда не скажу ей правду вслух, ни за что. Если она узнает, что это я обрёк её на пытки в этом доме, она возненавидит меня сильнее, чем саму смерть и, Мерлин… эта ненависть будет абсолютно заслуженной. — Я вспомнил, кто мы такие на самом деле, Грейнджер, — чеканю я каждое слово, наступая на неё и заставляя пятиться в коридор. — И вспомнил, почему мы никогда не могли быть вместе. Твой дневник — это бред сумасшедшей, сказка, которую ты сама себе придумала, а реальность такова, что в этом поместье тебя и твоих нищебродов-дружков держали в грязи. Так что забирай свой чертёж, и пошли отсюда, мне душно в этой комнате. Я прохожу мимо неё, даже не взглянув, хотя внутри всё кричит от желания схватить её за плечи и прижать к себе, как ночью у подвала, но я иду вперёд, шаги эхом отзываются по коридору, неся на плечах обжигающий свинец своей вины. Я почти физически ощущаю её взгляд, буравящий мою спину. Я буквально бегу от неё, бегу от этого кабинета, от удушливой правды, которая теперь когтями дерёт мне грудь. Но Грейнджер не отстаёт. Гриффиндорское упрямство, чтоб оно сдохло! Я слышу её быстрые, торопливые шаги позади. — Малфой, стой! — кричит она, и в её голосе слышится только безумное, отчаянное требование ответов. — Не смей уходить! Ты врёшь мне! Врёшь самому себе! Я игнорирую её. Быстрее, ещё быстрее… Мимо портретов моих предков, которые сейчас кажутся мне судьями в этой извращённой камере пыток. — Драко, остановись! Вспышка. Она догоняет меня у самого поворота к главной лестнице. Её пальцы мёртвой хваткой вцепляются в ткань моей рубашки со спины — сильно, до хруста в суставах. Она буквально повисает на мне, заставляя меня замереть. Я останавливаюсь, спина напряжена так, что мышцы сводит судорогой. Я тяжело дышу, уставившись мёртвым взглядом в стену перед собой, чувствуя её тепло сквозь тонкую ткань и как дрожат её пальцы. Внутри меня всё встаёт на дыбы. Дикое, едва сдерживаемое желание — развернуться, перехватить эти ладони, прижать её к себе так близко, чтобы ни один Тёмный Лорд не смогли её забрать — выжигает лёгкие. Я хочу повернуться, Мерлин, как же я хочу повернуться! — Посмотри на меня, — шепчет она мне в спину, и её голос срывается, теряя всю былую уверенность. Она прижимается лбом к моим лопаткам, словно пытаясь пробить эту ментальную броню. — Посмотри на меня и скажи это в лицо. Если мы враги… Если всё, что написано в дневнике — ложь, то почему мы здесь, Малфой? Почему нас заперли в этом доме вместе? Почему тот, кто держит нас тут, каждое утро раздевает и укладывает нас в одну постель? Ответь мне! Врагов не заставляют просыпаться обнажёнными в объятиях друг друга! Тот, кто создал это место, знает… он знает, что между нами что-то было! Каждое её слово — как удар по открытой ране, и она бьёт без промаха. Логика Грейнджер, как всегда, безупречна. Создатель этой чертовой тюрьмы действительно бьёт по их связи и общему прошлому, но если я сейчас поддамся, если повернусь и признаюсь… я разрушу её. «Я предал тебя, Грейнджер. Из-за меня тебя пытали на полу этой самой гостиной». Эта мысль отрезвляет, как ледяная вода. Моя вина трансформируется в спасительную, глухую агрессию. Лучше пусть она считает меня трусливым подонком, чем узнает, кем я был на самом деле. Я медленно, контролируя каждое движение, опускаю взгляд на её пальцы, сжимающие мою рубашку. Воздух между нами становится удушливым и плотным. — Убери. От меня. Руки. — процеживаю я сквозь зубы. Мой голос звучит настолько низко, глухо и безжизненно, что кажется, будто говорит мертвец. — Убери, Грейнджер. Пока я не сделал тебе больно. Мои плечи каменеют, я не оборачиваюсь, ни единым мускулом не выдаю того ада, что творится у меня внутри. Сзади наступает оглушительная, звенящая тишина. Я чувствую, как её пальцы медленно, по одному, разжимаются, теряя силу. Ткань рубашки расправляется. Грейнджер отступает на шаг. Этот беззвучный момент ощущается как падение в бездну. Она сдалась. — Трусливый ублюдок, — тихо, со свистом выдыхает она мне в спину. В её голосе только выжженная пустыня былого желания достучаться и бесконечная обида. Она разворачивается и уходит, шаги удаляются в сторону южного крыла, а я так и остаюсь стоять в пустом коридоре, уставившись в стену и сжимая кулаки до хруста. Я победил — защитил свою тайну, но почему тогда кажется, что я только что снова сдал её Пожирателям?

***

Оставшуюся часть дня мы не пересекаемся. Мэнор услужливо разводит нас по разным углам, словно сам не желает, чтобы мы окончательно поубивали друг друга до наступления темноты. Я брожу по бесконечным коридорам, как в полусне. Ноги сами пытаются вынести меня к левому крылу, но я силой заставляю себя разворачиваться. Кабинет отца теперь — проклятая зона. Я обхожу его по самой дальней траектории, боясь даже посмотреть на эту дверь. Хватит с меня воспоминаний на сегодня. Кажется, если я открою ещё хоть одну запертую комнату, мой мозг просто взорвётся от перегрузки. Я методично дёргаю ручки остальных дверей на втором этаже. Заперто. Заперто. Заперто… Чертеж Грейнджер остался в столовой, но мне не нужна бумага, чтобы понять: дом больше ничего не откроет. Свою порцию боли на сегодня я уже получил. Самой Грейнджер нигде не видно. Наверное, забилась в дальний угол своей спальни и сидит там как мышь, переваривая мою жестокость. Что ж, это даже лучше. Пусть ненавидит и держится от меня как можно дальше — так будет безопаснее для неё самой и для тех крох рассудка, что у меня ещё остались… К вечеру усталость наваливается сокрушительным, свинцовым грузом — я ощущаю такое ментальное истощение, от которого всё горит изнутри. Выбившись из сил, я бреду в ванную комнату — ту самую где в самый первый день брезгливо застирывал простыни, пытаясь смыть следы рвоты грязнокровки. Поморщившись, от этого воспоминания, я еще быстрее хочу помыть руки. Внутри прохладно и пахнет сыростью. Я подхожу к массивной мраморной раковине, включаю ледяную воду и подставляю под струю ладони, набираю полную горсть, с силой бью водой себе в лицо, пытаясь смыть липкий морок, образ красных глаз Лорда и дрожащие пальцы Грейнджер, цепляющиеся за мою рубашку. Ещё раз. И ещё. Вода обжигает кожу холодом. Я тяжело дышу, упираясь руками в края раковины, и медленно поднимаю голову, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Взгляд фокусируется не сразу, но когда полумрак рассеивается, у меня перехватывает дыхание, а сердце пропускает удар. В отражении — не ванная комната Мэнора. Вокруг меня — серая, щербатая плитка. Из разбитых унитазных кабин с тихим, монотонным журчанием течет вода, заливая пол. Воздух пахнет хлоркой, ржавчиной и дешёвым мылом. Туалет плаксы Миртл, Хогвартс, шестой курс… Тот самый день, когда всё окончательно полетело к чертям, когда метка на руке жгла так, что хотелось содрать кожу, а задание Лорда душило меня, не давая спать неделями. Момент, когда я пришёл сюда, чтобы укрыться от всего мира, забиться в угол и просто… выплеснуть всё, что разрывало меня на части. Я вижу своё отражение: бледное, испитое лицо, круги под глазами, растрёпанные волосы. Я тяжело всхлипываю в зеркале. И вдруг за моей спиной, прямо в отражении, у дверей туалета появляется фигура — круглые очки, растрёпанная чёрная макушка, школьная мантия Гриффиндора. Поттер… Его лицо искажено яростью и подозрением, он смотрит на меня через зеркало, и в его руке уже зажата волшебная палочка. Время словно замедляется, превращаясь в густой, вязкий кисель. Я хочу обернуться, хочу выхватить свою палочку, которой у меня нет, хочу закричать, что это иллюзия, что Поттера здесь быть не может… Но отражение Поттера делает резкий, рубящий взмах сверху вниз. — Сектумсемпра! — раздаётся хриплый, яростный выкрик, бьющий по ушам. Невидимый, раскалённый клинок с размаху врубается мне прямо в грудь. Ткань рубашки лопается с треском. Я отлетаю назад, теряя равновесие, и с глухим стуком падаю на мокрый, залитый грязной водой кафельный пол. Острая, невыносимо дикая боль прошивает тело. Кожу и мышцы словно полосуют десятком бритв одновременно. Из глубоких, рваных ран на груди и плечах фонтанами брызжет горячая, тёмная кровь, мгновенно окрашивая воду вокруг меня в багровый цвет. Я задыхаюсь, воздух не проходит в лёгкие, изо рта вырывается лишь кровавая пена. Вода под моей головой становится тёплой от моей собственной крови. Я мелко дрожу, чувствуя, как жизнь стремительно вытекает из меня на этот грязный пол, а над головой кружится серый потолок Хогвартса. Всё, что я могу, собрав последние, угасающие силы, это вытолкнуть из окровавленного горла отчаянный, хриплый сип: — Помогите…

Гермиона

Я сижу на кровати, поджав под себя ноги, и с силой переворачиваю страницы дневника. Мои пальцы оставляют на пергаменте заломы. Каждая страница. Каждая, чёрт бы её побрал, запись… Я перелистываю одну, вторую, третью… и каждый раз сокрушительно прикрываю глаза рукой. Упоминания о Малфое просто везде. Короткие записки, длинные абзацы, глупые стихийные мысли на полях. «Д. заходил в библиотеку, мы болтали с ним о книге», «Д. подарил настойку для сна, когда я пожаловалась, что плохо сплю», «Мы целовались у озера, и я забыла, как дышать»… Я досадую на собственную распущенность. Неужели у меня в Хогвартсе вообще не было других дел? Ни экзаменов ни помощи Гарри и Рону? Такое ощущение, что вся моя жизнь вращалась вокруг этого высокомерного хорька! Я качаю головой, чувствуя, как к щекам приливает жар. Я точно была не в себе тогда. Какое-то помутнение рассудка. Поверить в то, что образцовая ученица буквально спятила от любви к парню — крайняя степень абсурда. Особенно после того, как этот ублюдок всего пару часов назад выплюнул мне в лицо своё озлобленное: «Убери от меня руки». Я с силой захлопываю дневник и отшвыриваю его на край матраса. Хватит. Мне нужно остыть. ДЗЫ-Ы-ЫНЬК! Звук разрывает мёртвую тишину Мэнора настолько внезапно, что я подскакиваю на месте. Громкий, оглушительный звон разбивающегося стекла и тяжёлый удар обо что-то каменное. Звук откуда-то со стороны ванной. — Малфой?! — вскрикиваю я, уже на бегу вылетая из спальни. Я несусь по коридору, сердце колотится где-то в горле. — Малфой, ответь! Драко! Никто не отвечает. Только из приоткрытой двери ванной доносится зловещий, непрекращающийся шум хлещущей воды. Я толкаю дверь и застываю на пороге, зажав рот ладонями. Воздух из лёгких вышибает напрочь. Здесь как будто произошла бойня. Огромное зеркало над раковиной разнесено в щепки, острые зеркальные осколки усыпали весь пол, и на многих из них блестит свежая, тёмная кровь. Из смесителя раковины бьёт мощная струя ледяной воды, заливая всё вокруг. А посреди этого хаоса, прямо на мокром кафеле, в луже воды и собственной крови, лежит Драко, его тело бьётся в страшных, конвульсивных судорогах. Пальцы неестественно скрючены, позвоночник выгибается дугой, а голова с глухим, страшным стуком бьётся о каменный пол. — О Мерлин… Нет, нет, нет! — я бросаюсь к нему, скользя коленями по мокрой плитке, игнорируя осколки, которые впиваются в кожу. Я падаю рядом, хватаю его за плечи, пытаясь зафиксировать его голову у себя на коленях, чтобы он окончательно не проломил себе череп о камни. Его бьёт крупная дрожь, мышцы каменные. — Малфой, посмотри на меня! Слышишь?! Драко, очнись! Я лихорадочно тянусь к вешалке, срываю большое банное полотенце, комкаю его и подкладываю под его затылок, одновременно пытаясь зажать рану на его руке — он сильно порезался об осколки. Кровь смешивается с водой, растекаясь по полу жуткой багровой рекой, что вытекает за пределы ванной в коридор. Такой дикий, удушливый, первобытный страх за его жизнь накатывает на меня волной, сметая всю мою утреннюю обиду, злость и гордость. Мне плевать, что он наговорил мне в коридоре. Плевать на его чистокровную брезгливость — только бы он не умер сейчас у меня на руках! Я крепко, изо всех сил прижимаю его содрогающееся тело к себе, баюкаю его на своих коленях, шепча какую-то бессвязную чушь, пока приступ наконец не начинает затихать. Конвульсии постепенно слабеют. Драко обмякает, становясь пугающе тяжёлым. Его глаза закатились, открывая белки, а на бледных, посиневших губах выступила густая кровавая пена. Он тяжело хрипит, будто воздух с трудом пробивается сквозь горло. Дрожащими руками я смачиваю край полотенца под бьющей из крана водой и бережно, сантиметр за сантиметром, смываю с его лица кровавую слюну и пену. Меня всю трясёт. Карандашный чертёж дома, правила этой клетки и все прочие загадки — всё это вылетает из головы. Я держу его, прижимаясь лбом к его мокрому виску, и абсолютно не понимаю, что происходит с этим проклятым домом и его разумом.