Ты забудешь мою любовь

Драко

Холодно. Так чертовски холодно… Первое, что пробивается сквозь серую пелену в моём сознании — это невыносимый, судорожный озноб. Лёгкие раскрываются с таким трудом, словно они забиты мокрым песком; я делаю первый вдох, и из горла вырывается хриплый, свистящий клокочущий звук. Воздух обжигает трахею. Я не чувствую пальцев рук. Голова раскалывается, в ушах стоит плотный, высокочастотный гул, сквозь который доносится далёкий, настойчивый шум бегущей воды. Живот сводит спазмом, к горлу подступает горькая, кисловатая тошнота, перемешанная со вкусом железа. Я открываю глаза, зрение фокусируется медленно, двоится, смазывая контуры. Потолок… потолок не серый. Он высокий, лепной. Мэнор… Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, мышцы превратились в перекрученные, задеревеневшие жгуты, которые мелко, непрерывно вибрируют. Мой затылок лежит на чём-то мягком, тёплом, и это тепло — единственное, что удерживает меня от того, чтобы снова соскользнуть в тупую, чёрную бездну. Надо мной колышется бледное пятно — чье-то лицо, кудри. Грейнджер. Она держит мою голову у себя на коленях. Я чувствую, как её бёдра подрагивают под моим весом, чувствую её ладони — мокрые, горячие — на своих щеках. Её пальцы судорожно прижимаются к моим скулам, и это прикосновение сейчас ощущается кожей как ожог. Память тела, ещё не вернувшегося в сознание разума, срабатывает быстрее, чем чистокровная спесь. Я не отталкиваю её, просто не могу. Мои пальцы, скрюченные, едва живые, слепо ползут по мокрому кафелю и намертво, до белых костяшек, вцепляются в её запястье. Мои ногти почти царапают её кожу — дикий, животный рефлекс утопленника, который нащупал опору. Я хватаюсь за неё, шумно втягивая воздух сквозь зубы. На губах пузырится остывающая, липкая слюна вперемешку с кровью. — П-поттер… — это имя вываливается из моего горла вместе с судорожным выдохом, ломаясь на хрип. Я упрямо, дико смотрю на неё, пытаясь выплюнуть этот ужас наружу, пока он не сожрал меня изнутри. — Там был Поттер, Грейнджер… Он… он стоял за спиной. Меня бьёт крупная, неуправляемая дрожь, челюсть стучит. Раны на груди, которых в реальности нет, фантомно горят так, словно меня до сих пор полосуют раскалёнными ножами, а рубашка пропиталась горячей кровью. — Он не слушал… — бормочу я, сильнее сжимая её руку, теряя всякий контроль над тем, что говорю. Голос срывается на жалкий, испуганный сип мальчишки. — Он просто… ударил заклинанием. Сектумсемпра. Я лежал в воде, Грейнджер… я захлёбывался. Там было так много крови… моей крови… Внутренний голос, где-то на периферии возвращающегося рассудка, панически орёт: «Заткнись! Заткнись, придурок, не смей говорить ничего лишнего!» Вместе с паникой Поттера в мозг ледяной лавиной возвращается остаток того воспоминания. Того, о чём Грейнджер никогда не должна узнать. Шестой курс. Я помню, как задыхался в тисках. С одной стороны — отец, который буквально заталкивал меня в круг Пожирателей, требуя стать доверенным лицом Лорда, давая невыполнимые, страшные поручения. С другой — она: девчонка с безумными кудрями, к которой я прирос кожей, которую любил так сильно, что готов был жрать землю, лишь бы её не коснулась эта война. Я был двойным агентом. Я крутился на адской сковороде, сливая информацию, помогая их паршивому трио только ради одного — чтобы удержать её на безопасном расстоянии, чтобы она выжила. Поттер выследил меня. Он увидел нас со Снейпом, заподозрил, что я веду свою игру (и был прав, но чёрт бы его побрал, не в ту сторону!). В том туалете я повернулся к нему не для того, чтобы проклясть. Я хотел объяснить, что я на их стороне, пока это касается её. Но этот шрамованный ублюдок не дал мне сказать ни слова, он просто вскинул палочку и расчленил меня своим заклинанием на мелкие кусочки. Об этом — молчать. До гроба молчать! Если я выдам ей, что был двойным агентом ради неё, это разрушит мою стену, сделает меня уязвимым, свяжет нас обязательствами, которые в этой клетке равносильны смерти. — Он напал на меня, — хриплю я, с трудом сглатывая кровавую слизь. Мой взгляд мечется по её лицу, я судорожно ищу в её глазах подтверждение, что туалет Миртл исчез, что Поттера здесь нет. — Твой святой Поттер… Он даже не выслушал. Я просто стоял там, а он швырнул в меня это… это дерьмо. Меня резало по живому, Грейнджер. Я обмякаю на её коленях, силы стремительно покидают меня, оставляя лишь звенящую пустоту и сырость ванной комнаты. Мои пальцы на её запястье медленно слабеют, но я всё ещё не отпускаю её, тяжело дыша и уставившись в разбитые осколки зеркала на полу, что отражают то потолок, то её встревоженное лицо. Гермиона осторожно, стараясь не делать резких движений, смещает мою голову со своих коленей на скомканное, влажное полотенце. Затылок тут же чувствует холод каменного пола, проступающий сквозь махровую ткань. Она собирается встать. Внутри меня всё переворачивается от дикого, какого-то детского страха. Всего на одну короткую, сумасшедшую секунду мне кажется, что она уходит. Оставит меня здесь валяться в этой жиже из ледяной воды, собственной слюны и крови, задыхаться под монотонный шум бегущей воды. — Г-грейнджер… — я дёргаюсь, глупо и беспомощно пытаясь приподняться на локтях, но мокрый кафель уходит из-под рук, а в порезанное запястье стреляет острая, пульсирующая боль. — Лежи! Малфой, лежи, ради Мерлина! — её голос срывается, она явно на взводе. Я валюсь обратно на полотенце, тяжело ловя ртом воздух. Боковым зрением вижу, как её размытый силуэт лихорадочно мечется по ванной. Скрипит дверца тумбочки под умывальником, слышится шорох, стук пластиковых банок. Она что-то ищет. Через минуту надо мной снова нависает её лицо. Волосы растрепались, пара мокрых кудрей прилипла к её лбу, глаза огромные, испуганные. — Не двигайся, — просит она, её дыхание щекочет мою шею. Она опускается на колени прямо в лужу, не обращая внимания на намокшую одежду. — Слышишь меня? Не шевелись. Весь пол в осколках зеркала, ты порежешься ещё сильнее. Она берёт мою раненую руку, её пальцы — тёплые, уверенные — осторожно перехватываю запястье. Она никак не реагирует на мои слова о Поттере, вообще никак, просто молча откупоривает флакон и начинает обрабатывать порез, и её молчание начинает меня бесить. Внутри, сквозь угасающий шок, начинает послушно закипать привычный, спасительный яд. Ну же, Грейнджер! Начни защищать своего золотого мальчика, скажи, что Поттер не мог, что у него были причины, что я сам виноват! Назови меня лжецом! Я уже мысленно собираю в кулак остатки сил, чтобы выплюнуть ей в лицо всё своё презрение, защититься от её жалости… Открываю рот, собираясь заговорить одновременно с ней, но её тихий, дрожащий голос заставляет меня захлопнуть рот обратно. — Я… я никогда не слышала этой истории, — шепчет она, накладывая первый виток белого бинта на мою кожу. Её пальцы мелко дрожат, но дело своё знают. — Я не знала, что Гарри мог… что такое вообще могло произойти между вами. Он не рассказывал об этом. Она туго стягивает ткань, и я кривлюсь от вспышки боли, но Грейнджер словно не замечает моей гримасы. Её взгляд остекленел, она смотрит на белую марлю, но видит явно что-то другое. Скорость, с которой она перевязывает меня, пугает — ощущение, будто она делала это не раз. — Но я… — Гермиона запинается, её дыхание перехватывает. Она замирает, держа моё запястье в своих ладонях. — Малфой, я чувствую это, мои руки… они помнят, как я делала это в палатке, когда мы… когда мы скрывались и искали крестражи. У меня чёткое ощущение, что я уже бинтовала твои руки… Мир вокруг меня окончательно трескается и осыпается острыми осколками. В палатке. Какой еще к черту палатке?.. Почему я ничего такого не помню… Но её тело, её пальцы помнят, как спасали меня. Она привязана ко мне этой израненной памятью так же крепко, как и я к ней. В этот момент внутри меня что-то окончательно ломается, глухая ментальная броня, чистокровная спесь, яд, который я копил, чтобы оттолкнуть её — всё это превращается в прах. Наваливается такая удушающая, свинцовая беспомощность, от которой нечем дышать. Я больше не контролирую себя, моё тело, выжженное судорогами и фантомной болью, сдаётся. Из уголков моих глаз сами собой по щекам катятся горячие, жгучие слёзы. Они текут беззвучно, смешиваясь со следами ледяной воды и подсохшей крови на моей коже. Я не всхлипываю, моё лицо остаётся неподвижной, бледной маской, но эти слёзы выдают меня с потрохами. Я смотрю на неё сквозь эту жидкую пелену, парализованный собственной слабостью, и не могу — не хочу — прятать от неё свой абсолютный, обнажённый ужас. Одна её горячая слеза срывается со щеки и падает мне на грудь, пробивая мокрую ткань рубашки, точно капля расплавленного олова. Грейнджер не отводит взгляд. Она смотрит прямо в мои глаза, сквозь эту позорную, соленую пелену, и в её лице нет ни капли гриффиндорского торжества. Никакой жалости, которой я так боялся и на которую готовил яд — только глухой, затаённый ужас человека, который внезапно осознал, что под ногами нет твёрдой земли — вместо неё зыбучий песок чужого прошлого. Она медленно опускает мою забинтованную руку на свои колени, словно боится, что если отпустит, я рассыплюсь на те самые мелкие кусочки, о которых только что бредил. — Ты не помнишь, — это не вопрос, её голос звучит тихо, почти безжизненно, заглушаемый журчанием воды из крана. — Малфой, ты смотришь на меня так, будто я сошла с ума, но я… я не сумасшедшая. Она протягивает дрожащую ладонь к моему лицу, её пальцы, испачканные в моей подсыхающей крови, замирают в паре миллиметров от моей кожи, словно она боится обжечься о мои слёзы, а затем она всё-таки прикасается — мягко, подушечкой большого пальца стирает мокрую дорожку на моей левой щеке. Мою челюсть снова сводит судорогой. Я хочу дернуть головой, перехватить её руку, зарычать, чтобы она убрала свои пальцы, но мышцы шеи словно залиты свинцом. Я могу только смотреть, как в отражении осколков зеркала наши силуэты ломаются, двоятся и тонут в грязной воде. — Что бы они не сделали с нашей памятью… — шепчет она, переходя на лихорадочный шёпот, и её пальцы теперь перемещаются на мой висок, бережно заправляя назад мокрую, испачканную прядь волос. — Но моё тело не может врать, Малфой, мои руки помнят форму твоих. Мы были там, я помню, были в той палатке вместе, и ты… ты не был врагом! «Заткнись, Грейнджер, заткнись», — бешено бьётся мысль в затылке, но губы выдают лишь слабый, свистящий выдох. В моей голове отзываются только холодные коридоры Мэнора, мертвенный голос Тёмного Лорда, тяжёлая отцовская трость, приказы, от которых тошнило желчью, и… её кудри — единственное светлое пятно, которое я прятал в самых глубоких подвалах своего разума, закрывая окклюменцией так туго, что сам забывал, где оставил ключ. Неужели я спрятал так много? Неужели я вырезал куски собственной жизни, чтобы никто не выудил их из моей головы при легилименции? Капли воды с мерзким, мерным стуком бьют по кафелю. Кап. Кап. Кап. Время уходит, скоро два часа ночи, и система перезапустится, обнулит этот разгром, смоет кровь с пола, но не вытравит эту жуткую правду из её пальцев и воспоминания из моей головы. Гермиона вдруг наклоняется ниже, почти прижимаясь своим лбом к моему, я чувствую запах её волос — сырость, мыло и что-то неуловимо гриффиндорское, тёплое, от чего фантомная боль в груди начинает медленно, неохотно отступать. — Нужно вставать, — её голос внезапно становится собранным, хотя губы всё ещё дрожат. — Скоро откат, Малфой. Если мы останемся здесь в таком состоянии, я не знаю, с чем мы проснёмся в следующей раз. Ты можешь опереться на меня? Пожалуйста, попробуй. Она подсовывает свои руки мне под мышки, пытаясь приподнять моё задеревеневшее, тяжёлое тело с мокрого пола, и этот физический контакт окончательно возвращает меня в реальность. Контроль возвращается по капле — вместе с жгучей болью в затёкших мышцах и осознанием того, что Драко Малфой лежит в луже, размазывая слёзы по лицу, пока девчонка-грязнокровка тащит его на себе. Её пальцы сильнее въедаются в мою кожу под мышками, она тянет меня вверх, глупо и отчаянно цепляясь ботинками за скользкий, залитый водой кафель. Шаг, ещё один. Моё задеревеневшее тело сдвигается на пару дюймов, осколки зеркала с сухим хрустом ломаются под её весом. Она хрипит от напряжения, её горячий пот со лба капает мне прямо на ключицу. — Давай, Малфой… ну же, упрись ногами! Пожалуйста! — задыхается она, упрямо пытаясь совершить невозможное. Но во мне нет сил, и, что гораздо страшнее, нет и смысла. Свинцовая, тупая апатия наваливается на грудь, вытесняя даже остатки страха. Какая, к чёрту, разница? Зачем цепляться за этот скользкий пол, зачем пытаться казаться гордыми и собранными, если через несколько минут стрелка часов доползёт до двух, и нас всё равно выключат? Обнулят. Сотрут эту кровь, залатают это грёбаное зеркало, высушат её одежду и засунут нас обратно в постель, как послушных кукол, хер пойми ради чего… — Прекрати! — мой крик ломается на хриплый, уродливый сип, но я вкладываю в него все остатки воздуха из лёгких. — Прекрати это, Грейнджер! Оставь меня! Она не слушает — упрямится, как всегда — дёргает меня на себя с такой силой, что порезанное запястье взрывается новой волной боли. — Отвали от меня! — рявкаю я, и из моего рта вместе со словами летит кровавая слюна, пачкая её шею. Я судорожно пытаюсь оттолкнуть её, но руки едва шевелятся, превращая это в жалкую, грязную возню на полу. — Какая разница, какими они нас найдут?! Пусть увидят меня в дерьме и крови! Какое это имеет значение?! Всё это… всё это нихуя не значит! Внутри меня всё перекручивается, отравляя мозг ядовитым коктейлем из того, что я вспомнил, и того, чего вспомнить не могу. Это злая извращённая игра... Кто-то попросту глумится надо мной. Из моей головы под корень вырезали целые месяцы — огромный, важнейший кусок жизни, где я прятался с ней в какой-то палатке, где я, чёрт возьми, рисковал собой и позволял ей бинтовать свои руки. Я не помню ни одного её взгляда оттуда, ни одного слова! Но зато мне милостиво, во всех красках и деталях оставили воспоминания о том, как Лорд запускал свои ледяные, костлявые пальцы прямо в мою память и копался в моих мыслях, выуживая зацепки, чтобы выследить Поттера. Чтобы найти её, чтобы заставить Грейнджер страдать здесь, в Мэноре, пока я стоял рядом и послушно смотрел. Какая жуткая, сука, ирония. Нас заставили забыть всё, ради чего стоило бороться, но оставили весь пиздец, чтобы мы жрали его бесконечно. Я обмякаю, окончательно превращаясь в мёртвый груз. Нет, я больше палец о палец не ударю ради этой хуйни. Гермиона, услышав мой крик, на секунду замирает. Её лицо, перемазанное моей кровью и её собственными слезами, искажается от невыносимой боли. Она смотрит на меня — сверху вниз, тяжело дыша, — а затем из её груди вырывается дикий, надрывный плач, но она не сдаётся. Гриффиндорская ярость вспыхивает в ней с новой, безумной силой. — Нет! Нет, я не оставлю тебя здесь! Ты не будешь валяться тут, Малфой! — кричит она мне прямо в лицо, и её слёзы падают на мои губы, солоноватые и горячие. Она снова хватает меня за воротник рубашки, притягивая к себе, её ногти впиваются мне в плечи. — Мы не доставим им этого удовольствия! Слышишь меня? Поднимайся, ты, чертов трус! Поднимайся! Она борется со мной, борется с моим весом, с этой комнатой, со всем миром, что-то отчаянно и яростно доказывая мне, себе, стенам Мэнора. Мы возимся в этой ледяной луже, среди плавающих осколков, тяжело дыша друг другу в губы, со стороны похожие то ли на врагов, то ли на безумных любовников, утягивающих друг друга на дно. Я смотрю в её карие, полные слез и дикого упрямства глаза. Мои пальцы тянутся к её волосам… И в этот момент большая стрелка часов со щелчком встаёт на цифру двенадцать. Нас выключает мгновенно, словно кто-то невидимый просто перерезал толстый силовой кабель, питавший наши тела. Крик Гермионы обрывается на полуслове, мой вдох застревает в горле, её хватка на моей рубашке разжимается, и она безвольно, тяжело падает грудью прямо на меня, утыкаясь лицом в моё плечо. Мои глаза стекленеют, уставленные в потолок, и сознание разом схлопывается в абсолютную, глухую, спасительную темноту. Шум воды затихает. 02:00. Время вышло.