Ты забудешь мою любовь

Гермиона

Мир возвращается ко мне через боль. Сначала я не понимаю, где нахожусь — сознание после отката склеивается медленно, неохотно, выплывая из глухой полуночной темноты, но тупая, пульсирующая боль в левом плече заставляет меня распахнуть глаза. Приглушенный, серый утренний свет Мэнора. Я лежу на спине, совершенно неподвижно, а сверху меня придавливает тяжелое, горячее тело. Драко… Он навалился почти всем весом, лишая возможности вздохнуть, его лицо уткнулось глубоко в изгиб моей шеи, я чувствую кожей его прерывистое, щекочущее дыхание. Тяжёлое предплечье поперёк лежит на моей груди, и я отчетливо улавливаю кожей жесткие, рельефные очертания Тёмной Метки, а его ладонь — та самая, с плотно наложенным белым бинтом, который ему оставили после отката, — мертвой хваткой вцепилась в моё плечо. Ногти до синяков вдавливаются в кожу, он держит меня так, словно я — его единственный шанс не сорваться с обрыва. Мне больно, грудину сдавливает его весом, лёгким не хватает воздуха. — Драко… — хрипло шепчу я, пытаясь чуть сдвинуться под ним, но он лишь глухо, болезненно стонет во сне и сжимает пальцы еще сильнее, до хруста в суставах. — Драко, эй… пусти. Малфой, отпусти меня, больно же… Я пытаюсь перехватить его руку, осторожно коснуться запястья, и в этот момент меня снова бьет наотмашь внезапным воспоминанием. …Палатка. Тесный, пахнущий сыростью и старой шерстью спальный мешок, один на двоих, растянутый прямо на ледяной голой земле. Снаружи хлещет дождь, а здесь, внутри, я точно так же лежу на спине, а Драко наваливается сверху, судорожно пряча лицо у меня на шее. Его тело бьет крупная дрожь от холода после тяжелого дежурства, но он держит меня мертвой хваткой, вцепившись пальцами в плечо. Почему я не видела тогда Метки на его руке? Её же не было. «Не отпущу… — горячий, безумный шёпот прямо в губы, от которого внутри всё переворачивается. — Слышишь, Грейнджер? Ни за что тебя не отпущу. Пусть весь мир сдохнет, я не отпущу тебя…» У меня перехватывает дыхание, этот шепот… он звучит прямо сейчас в этой комнате или это просто эхо в моей голове? Я окончательно теряю границу между сном и явью, между прошлым, которое у меня украли, и настоящим, которое меня убивает, но боль в плече — острая физическая — возвращает меня на землю. Это не сон. Я замерла, боясь пошевелиться, и начинаю шептать какую-то невнятную, глупую чушь, просто чтобы успокоить его мечущееся в кошмаре сознание: — Все хорошо… я здесь. Тихо, Драко, я здесь, никто не придет… Его дыхание на моей шее меняется: рваные, тяжелые вдохи становятся ровнее. Драко медленно открывает глаза. Но он не вскакивает, как делал это каждое чертово утро до этого, словно ошпаренный и оскорблённый моим присутствием. Он так и лежит, уткнувшись лицом в мою кожу, его рука на моей груди только слегка приподнимается, пальцы больше не вдавливаются в плечо, а просто безвольно покоятся сверху, сохраняя это удушающее, странное тепло. Внутри меня всё замирает, я боюсь даже вздохнуть. Стоит ли мне сказать что-то? Вдруг… вдруг прямо сейчас в этом изломанном теле проснулся тот человек из палатки, тот, кто любил меня до одури, до беспамятства, настолько сильно, что готов был терпеть любую боль, любые лишения, лишь бы просто дышать со мной одним воздухом? Драко медленно, тяжело приподнимается, опираясь на забинтованную руку, матрас прогибается, и я вдруг вижу нависающее прямо надо мной лицо. Мокрые светлые пряди падают на лоб, закрывая обзор. Я всматриваюсь в его глаза, лихорадочно ищу в них хотя бы каплю того прежнего, сумасшедшего тепла, но натыкаюсь на глухую, непробиваемую ледяную стену. Его серые глаза полны такого концентрированного, ядовитого презрения и сожаления, что меня словно окатывает холодной водой. Маска вернулась — идеальная, сука, чистокровная маска опять приросла к его лицу… — Ну и хули ты молчишь, что проснулась? — его голос звучит грубо, хрипло, разбивая остатки моей иллюзии. Он кривит губы в издевательской ухмылке. — Рассчитывала, что я подольше потискаю тебя во сне, Грейнджер? Приятно чувствовать себя нужной хотя бы спящему Малфою? Наслаждайся, пока дают, убогая. Каждое его слово — как удар поддых. Физическая боль в плече была ничем по сравнению с этой презрительной уничижающей интонацией. Внутри меня что-то с треском рвется, на глазах мгновенно закипают жгучие, позорные слезы. Я резко отворачиваюсь к стене, натягивая простынь до самого подбородка и судорожно закрывая лицо руками, чтобы он, не дай Мерлин, не увидел, как сильно и глубоко попал своим ядом прямо в цель. — Пошел ты к черту, Малфой, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы, и мой голос предательски дрожит. — Просто уйди, проваливай отсюда. — И пойду, — швыряет он в ответ. Кровать резко вздрагивает, когда он поднимается. Слышны его шаги по паркету, шуршание одежды. На грудь больше ничего не давит, его тяжелый вес исчез, и дышать в комнате мгновенно становится легче, но я упрямо кусаю губы, утыкаясь лицом в подушку, и понимаю страшную вещь: я не хочу дышать полной грудью. Мне не нужен этот леденящий душу, холодный воздух Мэнора. Меня полностью, абсолютно устраивало то удушье, пусть бы он сдавливал мне ребра, пусть бы делал больно, пусть бы ногти въедались в кожу — лишь бы только еще на несколько секунд продлить эти его, пусть даже непреднамеренные, кошмарные объятия… За дверью спальни грохочет. Сначала доносится глухой, тяжёлый удар — словно кулаком со всей дури зарядили в стену. Затем звенящий, оглушительный треск. Драко крушит гостиную… Я слышу, как с грохотом валится на паркет тяжёлая мебель, как с бритвенным звоном разлетается в щепки фамильный фарфор и хрусталь, как рвётся холст какого-то старинного портрета. Мэнор стонет под его яростью, но ничто не пытается его остановить, будто кто-то просто безразлично ждёт двух часов ночи, чтобы всё обнулить. Я медленно поднимаюсь с кровати, подбирая свою одежду, идеально сложенную кем-то на стуле — она сухая, но я улавливаю влажный отголосок крови и сырости. Не хочу это одевать, там в шкафу есть еще одежда — возьму что-то оттуда. Тело всё ещё ноет от его утренней хватки, плечо горит, но внутри меня страх уступает место какому-то холодному, болезненному анализу. Я выхожу в коридор и останавливаюсь на безопасном расстоянии, скрытая тенью массивной колонны, и смотрю на этот хаос. Драко похож на раненого, обезумевшего зверя, его забинтованная рука уже пропиталась свежей кровью, но он словно не замечает боли — хватает со стола тяжёлый серебряный канделябр и с диким, гортанным криком швыряет его в окно. Толстое стекло идёт паутиной, но не бьётся. Он тяжело дышит, светлые волосы облепили лицо, а в глазах — глухое, чёрное безумие. Я пытаюсь поставить себя на его место, в его черепной коробке сейчас происходит ядерный взрыв. Он просыпается в этой петле изо дня в день. Просыпается обнажённым в одной постели с девчонкой, которую его собственный дневник, написанный его же рукой, упрямо величает злейшим врагом. У него нет причин верить мне. Всё, что говорит в пользу нашей былой любви — это мои слёзы, мои дурацкие гриффиндорские сказки и обрывки воспоминаний, которые приходят только ко мне. Его же память выдаёт ему… да я понятия не имею что. Что он вспоминает, если вспоминает что-либо вообще?.. Но почему он беснуется так сильно именно сегодня? В голове щёлкает пугающая, ослепительная мысль: а что если он ведёт себя так не потому, что считает меня лгуньей? О нет, он ведёт себя так, потому что вчера в ванной его тело тоже вспомнило нечто болезненное и ужасное. А сегодня… неужели вернулся кусок воспоминания, подтверждающий нашу связь? И это теперь ломает его, но вместо того, чтобы объединиться, вместо того, чтобы протянуть мне руку и вместе сыграть против тех извращенцев, которые заперли нас здесь… он выстраивает между нами стену из ледяной жестокости и яда, и просто крушит всё, что попадается под руку в попытке уничтожить эту тюрьму. Но это лишь догадки. Правду может знать лишь он и… Его дневник? Может, в его дневнике есть что-то ещё, что-то, о чём он знает, а я — нет. Какое-то страшное знание, из-за которого он однажды чуть не набросился на меня, заставив поклясться, что я никогда не притронусь к этим записям. «Иного шанса не будет, Грейнджер. Если ты не сделаешь это сейчас, ты сдохнешь здесь, так ничего и не узнав». Пока Драко в слепом исступлении пинает обломки журнального столика в дальнем конце коридора, я бесшумно, как тень, проскальзываю обратно в спальню. Сердце колотится в горле, заглушая грохот из гостиной. Подлетаю к его тумбочке, вот она — небольшая тетрадь в чёрном кожаном переплёте. Мои пальцы дрожат, когда я хватаю её и прижимаю к груди, словно величайшее сокровище. Куда бежать? В спальне он найдёт меня за секунду. Вынесет дверь ванной, вытряхнет из меня душу, отберёт. Мне нужно место, где я смогу выиграть время, где получится спрятаться и прочесть хотя бы несколько страниц до того, как он меня поймает. Кабинет Люциуса? Мысль кажется безумной, самоубийственной. Когда дверь кабинета открылась — Драко вышвырнул меня оттуда, едва не сорвавшись на проклятия. Запереться там — значит нарушить сразу два его главных поставленных передо мной табу. Велика вероятность, что когда он поймёт, где я, он просто разнесёт эту дубовую дверь в щепки, если только поместье вновь не захочет внезапно запереть эту дверь, чем защитит меня… если я смогу продержаться там… Я не рассуждаю больше, нет смысла терять время. На цыпочках выбегаю из спальни, молясь, чтобы половицы не заскрипели. В гостиной снова что-то с грохотом рушится — Драко занят уничтожением пространства. Я пролетаю по тёмному коридору к массивным дверям кабинета Малфоя старшего и хватаюсь за холодную ручку. Сердце замирает… Пожалуйста-пожалуйста, будь открытой! Щёлк. Открыто. Я проскальзываю внутрь, в полумрак, пропахший старой кожей и застоявшейся магией, и резко захлопываю за собой тяжёлую створку, судорожно поворачивая ключ в замке. Металлический скрежет кажется мне сейчас громче пушечного выстрела. Я бессильно упираюсь спиной в прохладное дерево двери, сползая по ней на пол. Дыхание рваное, всё тело ходит ходуном от адреналина. Я сделала это — я заперлась в самом запретном месте Мэнора с его главным секретом в руках. Дрожащими пальцами я открываю первую страницу дневника Драко Малфоя. Глаза мгновенно выхватывают строки на первой странице. Текст, который я уже видела однажды, теперь въедается в подкорку, заставляя внутренности сжаться в тугой узел от страха: «Я не знаю, кто это читает. Если ты — лезущая в чужие вещи своим грязным носом Грейнджер, то знай: я пытался тебя убить. Ненавижу твою грязную кровь и всё, что с тобой связано. Если ты — Драко, знай: ты Пожиратель смерти, а она — враг. Если когда-нибудь ты скажешь, что любишь её — сделай всё, чтобы себя убить. Не верь ни единому её слову». Я судорожно сглатываю, пальцы сильнее сжимают края плотной бумаги, дыхание перехватывает. Хреновая затея, Гермиона, это была максимально хреновая затея… Но пути назад уже нет. В прошлый раз эти слова растоптали меня, но сейчас у меня нет выбора. Для меня мой дневник — единственная незыблемая истина, а для Драко — его записи являются абсолютной правдой. Мы оба слепы, у нас нет подлинной памяти, и мы вынуждены слепо верить строчкам, написанным собственными руками, но я должна узнать, во что верит он, что заставляет его защищаться с такой яростью. Я лихорадочно перелистываю страницу, ища записи более ранних лет. Четвёртый курс — тот самый год, когда всё началось. Мой дневник хранит каждую деталь: библиотеку, поздние разговоры шёпотом, сломанный нос Виктора Крама в тёмном коридоре, испуганно поджатые губы Драко и его уязвимое предложение встречаться «ради моей безопасности», чтобы отвадить чужаков. И наш уговор, который сейчас ощущается, как самая изощрённая надо мной насмешка — никаких тайн… Я нахожу нужную дату в его чёрной тетради. Чернила старые, почерк Драко — безупречный, острый, высокомерный. Я вчитываюсь в строчки, и моё сердце словно падает в дробилку для камней. На миг стало так тихо, словно сам Мэнор замер, ловя эту короткую передышку, пока Драко ищет силы, чтобы вновь начать крушить. Стоп… почему так тихо? — ГРЕЙНДЖЕР, ГДЕ ТЫ, ТВОЮ МАТЬ?! Оглушительный, леденящий душу ор Драко за стенами кабинета заставляет меня подпрыгнуть. А вот и ответ… Игры кончились. Он вернулся в спальню, не нашёл меня и дневник, и теперь похож на раненого дракона, у которого украли его самое дорогое и опасное сокровище. Его голос срывается, в нём столько бешеной, неконтролируемой агрессии, что пальцы на ногах поджимаются от страха, но я не отступлю. Я упрямо утыкаюсь взглядом в страницу, заставляя себя читать, пока его тяжёлые, быстрые шаги гремят по коридорам Мэнора, ища меня. «Четвёртый курс. Турнир — идеальное время, чтобы начать действовать. Отец прислал чёткие указания: Уизли бесполезен, Поттер слишком параноидален под крылом Дамблдора, но Грейнджер — это их мозговой центр, и она уязвима. Девчонка бредит книгами и страдает от одиночества, хоть и строит из себя гордую гриффиндорку. Загнать её в ловушку в библиотеке было проще простого. Несколько вечеров тупых разговоров о зельях, притворный интерес к её занудным монологам о несправедливости — и грязнокровка растаяла. Думает, что мы друзья. Идиотка, ха! Ситуация с Крамом подвернулась как нельзя кстати. Этот тупой болгарский бык решил прижать её в коридоре — отличный шанс разыграть карту «рыцаря». Удар в нос — и Крам отвалил, а Грейнджер смотрела на меня так, словно я спас её жалкую жизнь. Пришлось соврать, что я пришёл туда специально, пожертвовав вечером. Она схавала эту чушь с потрохами». Слёзы мгновенно застилают глаза. Строчки расплываются, превращаясь в грязные чёрные пятна. Нет… Нет, Мерлин, этого не может быть… Эхом по коридору стучат его шаги, а затем резко останавливаются прямо за дверью. Я, затаив дыхание, поднимаю глаза. Ручка кабинета Люциуса с силой дёргается вниз. Раз, другой. Дверь не поддаётся — старинный замок держит намертво, словно само поместье решило запереть меня здесь и помочь. — Грейнджер! — Драко со всей дури бьёт кулаком в дубовую створку, отчего я вздрагиваю всем телом. — Открой эту чёртову дверь! Открой, пока я не сжёг тут всё к хренам! Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать от разрывающей меня изнутри боли и ужаса, и продолжаю читать эту расплавленную обжигающую Малфоевскую правду — его взгляд на начало наших отношений, его мысли, уничтожающие даже тот хрупкий мирок, который я успела для себя построить и в него поверить. «На следующий день я закрепил успех, предложил ей «фиктивные» отношения прямо при всех. Сказал, что это отпугнёт Крама и позлит Уизли — идеальное прикрытие, которое объясняет, почему чистокровный Малфой снизошёл до общения с ней. Грейнджер согласилась так быстро, что я даже не поверил сначала, но девчонка решила поиграть в благородство и выдвинула условие: «Никаких тайн между нами». Едва удержался, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Никаких тайн? Вся моя игра в отношения с ней — это одна сплошная тайна и оперативная работа по приказу отца. Я пообещал ей всё, что она хотела. С этого дня Грейнджер полностью под моим контролем. Поттер и Уизли будут доверять мне, потому что мне доверяет она. Это была самая лёгкая мишень в моей жизни». Дневник Драко прямо, цинично и безжалостно утверждал: всё то время, пока мы встречались, он просто притворялся, это был просто шпионаж... Грязная, расчётливая игра чистокровного ублюдка, которому было мерзко даже прикасаться ко мне. Мой мир, построенный на записях в моей тетради, с грохотом рушится, погребая меня под обломками. Кому верить? Воспоминаниям, где он обещал не отпускать меня, даже если мир сдохнет, или этим записям, где он называет меня «мишенью»? Два дневника наших дневника - две абсолютные правды, которые не могут существовать вместе. — Я знаю, что ты читаешь его, Грейнджер! — голос Драко за дверью становится тише, падает до опасного, зловещего шёпота, от которого волосы на шее встают дыбом. Он прижимается лицом к замочной скважине. — Открой дверь… Я убью тебя, слышишь? Я лично вытряхну из тебя душу, если ты не остановишься. Он снова с силой бьёт плечом в дверь, дубовые доски жалобно трещат за моей спиной, но дверь кабинета держит оборону, а я, задыхаясь от слёз и собственной беспомощности, лихорадочно переворачиваю страницу дальше… Новая страница встречает меня ещё более плотными, размашистыми строчками. Дата — двадцать пятое декабря, день Святочного бала. Тот самый вечер, который должен был остаться в моей памяти ослепительной, прекрасной сказкой. Я заставляю свои глаза бежать по строчкам, пока за спиной Драко скребется в дверь кабинета, словно обезумевший хищник. «Святочный бал. Сегодня пришлось переступить через себя и продемонстрировать всей школе плоды моей "работы". Отец прислал записку: "Будь убедителен". Убедительным? Да меня едва не вывернуло прямо в Большом зале, когда я увидел её. Грейнджер вырядилась в это дурацкое розовое платье, нацепила на лицо глупую улыбку и притащила на своей голове целое гнездо уложенных кудрей. Грязнокровка в бальном наряде — жалкое зрелище. Она так отчаянно пыталась выглядеть чистокровной леди, что это вызывало лишь брезгливость... Пришлось улыбаться ей, делать вид, что я восхищен, и вести её на танец под прицелом сотен глаз. Держать её за талию было физически невыносимо, её ладонь в моей руке казалась грязной. Я кружил её по залу, притворно шептал на ухо дежурные комплименты о том, как она "прекрасна", а сам считал секунды до окончания этого гребаного пиздеца. Грейнджер смотрела на меня своими коровьими глазами, полными обожания, и верила каждому слову. Она всерьез думала, что это лучший вечер в её жизни. Потрясающая дура. Отец будет доволен — рычаг влияния заглотил наживку по самую глотку». Чёрные буквы расплываются, превращаясь в сплошное марево. Слёзы обжигают щеки, и я с силой прижимаю ладонь к губам, чтобы сдержать дикий, подступающий к горлу крик. В ту же секунду моя собственная память — та израненная, изломанная часть меня, которая проснулась в ванной — швыряет меня обратно в тот вечер, выбивая из лёгких остатки воздуха. ...Большой зал, залитый серебряным светом, играет вальс. Я чувствую холодную, но такую уверенную ладонь Драко на своей талии, его пальцы бережно, почти трепетно сжимают мои. Мы кружимся, и весь мир вокруг перестает существовать. Я помню его взгляд — в нём не было ни презрения, ни отвращения, а лишь испуганно-нежное выражение человека, что очень волнуется, чтобы всё сделать правильно. Помню, как он склонился к моему уху, и его горячее дыхание опалило кожу: «Ты чертовски красивая, Грейнджер. Я… я даже дышать забываю, когда смотрю на тебя». Его серые глаза в тот миг светились такой искренней, щемящей любовью, что у меня перехватывало дыхание. Это не могло быть игрой. Такое нельзя сыграть на четвертом курсе, будучи четырнадцатилетним мальчишкой! Нельзя... ЧТО ИЗ ЭТОГО БЫЛО ПРАВДОЙ?! Я хватаюсь руками за голову. Мысль бьется в голове, как мышь, которой прижгли хвост, она выжигает сознание, не оставляя живого места. Кто лгал? Моя память, ослепленная влюбленностью девчонки, которая видела то, что хотела видеть? Или это кусок бумаги, написанный под диктовку страха перед Люциусом, чтобы скрыть минутную слабость? Две правды сталкиваются внутри меня, как два поезда на полной скорости, и я остаюсь лежать на этих рельсах, разорванная на куски... — Грейнджер… — голос Драко за дверью внезапно теряет свою ярость, сменяясь глухим, почти животным отчаянием. Он бьется лбом о дубовую створку. Внутри коридора Мэнора что-то зловеще щелкает, будто петли начинаются поддаваться его напору. — Прекрати читать, пожалуйста. Ты не понимаешь… ты ничего не понимаешь, сука. Ты уничтожишь нас обоих. Отдай тетрадь! Дубовая дверь вздрагивает от сильного толчка, сверху сыплется вековая пыль. — Что я должна прекратить, Малфой?! — мой голос срывается на крик, захлебываясь слезами и яростью. Я из последних сил упираюсь спиной в дрожащее дерево, крича прямо в замочную скважину, чтобы он услышал каждую каплю моего презрения. — Прекратить читать, как тебе было мерзко ко мне прикасаться?! Как тебя выворачивало от моего запаха?! Ты называл меня дурой с «коровьими глазами», Малфой! Ты писал, что я жалкая грязнокровка, наживка для твоего гребаного отца! За дверью на секунду повисает мертвая, оглушительная тишина, прерываемая лишь его тяжелым, свистящим дыханием. — Кому мне верить, Драко?! — я кричу, и из моих глаз снова бегут горячие слезы, размывая чернила на страницах. — Твоим внезапным объятиям тогда или твоей собственной руке, которая зафиксировала здесь каждый твой расчетливый шаг?! Моя память говорит, что ты любил меня, а твоя тетрадь орет, что я была самой легкой мишенью в твоей жизни! Кто из нас сумасшедший?! Кто из нас выдумал эту чертову любовь?! — Грейнджер, заткнись… — доносится из коридора глухой, сокрушенный шепот. В нем больше нет угрозы, только страшная, ломающая кости беспомощность. — Не верь… Ты ничего не знаешь. Открой дверь, пока не поздно. — Нет! — отрезаю я, вытирая лицо дрожащим рукавом. — Я докопаюсь до правды. Я хочу видеть, в какой именно день ты решил сдать нас Лорду. Ослепшая от слез и задыхающаяся от этой невыносимой, расплавленной Малфоевской правды-лжи, я на ощупь перехватываю переплет и дрожащими руками переворачиваю страницы, ища пятый курс. Мне нужно знать, нужно понять, в какой момент эта петля затянулась на наших шеях...