Навья невеста

Чон Чонгук не любил зиму. Не потому, что холодно. Не потому, что мало еды. А потому, что зимой лес становился слишком тихим. Летом и осенью деревья шумели, птицы орали, зверьё бегало – можно было расслабиться, зная, что враг не подкрадётся незаметно. Зимой же снег всё съедал: звуки, запахи, даже крики. Враги могли подойти вплотную, а ты узнаешь об этом только тогда, когда тебе в горло вопьются чужие зубы. Поэтому Чонгук спал плохо. Поэтому вставал затемно. Поэтому каждое утро, ещё до рассвета, он обходил границы своей земли – Чёрной Чащобы и проверял метки на деревьях. Свои метки. Предупреждение для чужаков. В то утро он уже проверил южную границу, восточную, обошёл западный овраг и как раз возвращался к деревне, когда нос уловил незнакомый запах. Он замер. Втянул воздух ещё раз. Запах шёл с северо-запада, оттуда, где старая сосновая чаща переходила в гнилое болото, которое его стая обходила стороной. Запах был слабым – значит, источник далеко. Но чётким. Кровь. Много крови. И что-то ещё… Омега. Чонгук нахмурился. Чужой омега на его земле – это всегда плохо. Омеги не путешествуют в одиночку. Они либо живут в своих стаях, либо их ведут на привязи, как пленников. Если омега бежит один – значит, его стая уничтожена. Он должен был вернуться в деревню, созвать совет, послать разведчиков. Так велели законы. Так поступали все разумные альфы. Чонгук никогда не был разумным. Он сорвался с места и побежал. Бежал длинными, пружинистыми прыжками, почти не касаясь земли. Запах становился сильнее с каждым шагом. Кровь, пот и тот самый, омежий, сладковато-горький, от которого у альфы темнеет в глазах. Чонгук нашёл его в овраге. Овраг был глубоким, с крутыми глинистыми стенами, которые летом обваливались от дождей, а зимой замерзали и становились скользкими, как лёд. На дне валялись сухие ветки, прошлогодняя листва и несколько гнилых пней. И среди всего этого мусора, свернувшись калачиком, лежал парень. Чонгук спустился вниз, почти скатился на пятой точке, и опустился на колени рядом с телом. Парень был тощим, как щенок, которого не кормили неделями. Сквозь рваную рубаху просвечивали рёбра. Волосы длинные, соломенные, спутанные в колтуны. Лицо бледное, губы синие, вокруг глаз чёрные круги. Но главное было не это. Чонгук осторожно перевернул парня на спину и увидел его грудь. Там, между ключицами, горел знак. Он не был татуировкой. На татуировках кожа остаётся ровной, а здесь кожа была втянутой внутрь, как старый шрам. И цвет у знака был странный – серебряный, будто кто-то влил в раны расплавленный металл. Полумесяц, повёрнутый рожками вверх. От него тянулись корни и терялись где-то под рёбрами. Чонгук замер. Он видел такой знак один раз в жизни. Тогда ему было пятнадцать, и его дед – старый вожак, лежал при смерти. Дед бредил три дня и три ночи, а потом вдруг открыл глаза и заговорил. «Придёт омега с лунной меткой. Не убивай его. Не прогоняй. Свяжи с собой кровью, или весь мир сгорит». После этих слов дед скончался. Сейчас, глядя на серебряный полумесяц на груди чужого парня, он вспомнил то, о чем ему говорили. – Ты слышишь меня? – спросил Чонгук. Голос у него сел – от волнения или от холода, он не понял. Парень не ответил. Но его веки дрогнули. Чон наклонился ближе, почти коснулся носом чужой щеки – проверить дыхание. Дышал. Слабо, неровно, но дышал. – Эй, – Чонгук легонько похлопал его по щеке. – Ты на моей земле. Открой глаза. Веки дрогнули снова. Потом медленно, с усилием, поднялись. И Чонгук увидел глаза, которые запомнил навсегда. Чёрные. Чёрные, как уголь. В них не было ни страха, ни боли, ни надежды. Только усталость. Такая глубокая, будто парень прожил не двадцать лет, а триста. – Кто ты? – спросил Чонгук. Парень пошевелил губами. Звука не получилось – только хрип. Тогда он смочил губы слюной и повторил: – Тэхён. Меня зовут Ким Тэхён. – Откуда ты, Тэхён? Парень закрыл глаза. На секунду Чонгуку показалось, что он снова потерял сознание. Но потом Тэхён прошептал: – Из ниоткуда. Туда и вернусь. Уйди, альфа. Со мной умрёшь. – Я не умру, – Чонгук сказал это так спокойно, что сам удивился. – Я вожак этой земли. Чон Чонгук. Меня называют Ярый Зверь. Если я сказал, что не умру – значит, не умру. Чон скинул с плеч тулуп и накрыл парня. Тэхён сжался сильнее, поджал колени к животу и затих. Чонгук потрогал его лоб, рука стала мокрой от холодного пота. Парня трясло. Не от холода – от страха. Альфа принял решение. Он подхватил Тэхёна на руки, тот весил меньше, чем мешок зерна, и пошёл к деревне. Тулуп накинул сверху, прижал к себе покрепче. Парень не сопротивлялся. Только один раз, уже на подъёме из оврага, он вдруг вцепился Чонгуку в грудь и прошептал прямо в ухо: – Если они придут – убей меня сразу. Не дай им забрать меня живым. Чонгук ничего не ответил.

***

В деревне его встретили тишиной. Это была плохая тишина. Не та, когда все спят. А та, когда все уже проснулись, всё видели, всё поняли и ждут, что скажет вожак. Деревня Чёрной Чащобы стояла в низине, между двумя холмами, которые защищали её от северных ветров. Два десятка изб, сделанных из сосен. Амбар, кузница. Посередине стояли четыре идола по сторонам света и один в центре – Велес, рогатый, с поднятыми к небу руками. Чонгук никогда не верил в богов. Но сейчас, проходя мимо центрального идола, он почему-то опустил голову. Из крайней избы вышел Мин Юнги. Юнги был старше Чонгука на два года, но выглядел на все тридцать: худой, бледный, с вечно сонными глазами и вечно недовольным ртом. Слишком острые скулы, слишком тонкие губы, слишком длинные пальцы, которыми он мог задушить человека быстрее, чем тот успеет моргнуть. Но Чонгук доверял ему больше, чем себе. Потому что Юнги никогда не врал. Даже когда правду говорить было больно. – Я ждал, что ты принесёшь его, – сказал Юнги, кивнув на Тэхёна. – Чуял запах за три версты. – Он почти мёртв. – Я вижу. – Займись им. Юнги поднял бровь. Для него это было большим проявлением эмоций. – Ты вожак. Ты принёс его – тебе и решать. – Я и решил. Ты будешь его лечить. – Почему я? – Потому что Чимин ещё спит, а ты уже встал. Юнги вздохнул. Так тяжело, будто Чонгук попросил его перекопать весь лес голыми руками. – Кто он? – спросил Юнги, забирая ношу. – Говорит, что его зовут Тэхён. Стая неизвестна. – А знак? Ты видел знак? – Видел. Юнги помолчал. Потом медленно, с какой-то обречённостью сказал: – Знаешь, Чонгук, когда я соглашался быть твоим помощником, я думал, что буду гонять чужаков с твоей земли, а не принимать проклятых омег с лунными метками. – Я тоже так думал, – ответил Чонгук. – Но жизнь сложная штука. Он развернулся и пошёл к своей избе. Нужно было отдохнуть. Всего пара часов и снова на границу. Но Юнги окликнул его: – Чонгук. – Что? – Ты знаешь, что будет, если это правда? Если он действительно Навья Невеста? Чонгук остановился. Не обернулся. – Знаю, – сказал он тихо. – Либо я спасу мир, либо всё сгорит. – Ты готов к такому? – Нет, – Чонгук усмехнулся. – Но сдаваться я тоже не умею. Так что разберемся. Он ушёл, оставив Юнги стоять посреди улицы с бледным, дрожащим омегой на руках. Тэхён в тот момент снова открыл глаза. Посмотрел на Юнги долгим, тяжёлым взглядом. И прошептал: – Он самоубийца, твой вожак. – Знаю, – вздохнул Юнги и понёс его в дом Чимина.

***

Чимин проснулся от того, что кто-то ворвался в его дом без стука. Он хотел зарычать. Чимин был омегой, омегой с характером. Увидев Мина, осекся. Юнги никогда не врывался просто так. Если врывался, значит, кто-то умирал. – Кто это? – спросил Чимин. Его короткие светлые волосы торчали во все стороны, щёки были сонными, но глаза уже включились в боевой режим. – Не знаю, – Юнги положил Тэхёна на лавку. – Вожак нашёл в овраге. Почти труп. На груди – Лунная Метка. – Что? Чимин спрыгнул с печи так быстро, что едва не сломал ногу. Подбежал к лавке, откинул тулуп, поднял рубаху. И замер. Метка была настоящей. Не подделкой, не шрамом, не тату. Самой настоящей, живой, серебряной. Она мерцала в такт дыханию Тэхёна. Тускнела на выдохе, разгоралась на вдохе. – Дед Чонгука говорил об этом, – прошептал Чимин. – Я думал, это сказки. – Я тоже, – сказал Юнги. – Теперь не думаю. Чимин быстро засуетился: поставил греться воду и достал из сундука травы. Юнги помог раздеть Тэхёна – тот был грязным, в запёкшейся крови, с многочисленными порезами на руках и ногах. – Его пытали, – сказал Чимин, осматривая запястья. – Следы верёвок, ожоги и пахнет серой. – Культисты Чёрного Велеса, – сказал Юнги. – Они жгут своих жертв серой. Считают, что это очищает. –От чего? – От жизни. Чимин вздрогнул, но продолжил работать. Он промывал раны, прижигал некоторые железом, зашивал глубокие порезы. Тэхён не кричал. Он вообще не издавал ни звука, только зубами скрипел, когда боль становилась совсем невыносимой. Юнги сидел на лавке у двери, крутил в пальцах сухой лист и молчал. Он умел молчать так, что это молчание было громче любых слов. Через три часа Чимин выпрямился и вытер лоб. – Всё, что мог, я сделал. Дальше природа и он сам. Если не выживет, то не выживет. – Выживет, – сказал Юнги. – Такие живучие. – Откуда ты знаешь? – Потому что если бы он хотел умереть, он бы уже умер. А он сюда шёл. К нам. Зачем-то. Чимин посмотрел на Тэхёна. Тот спал ровно, глубоко, как спят люди, которые больше не боятся, потому что худшее уже случилось. – Надеюсь, ты прав, – сказал Чимин тихо. – А теперь иди, зови вожака. Пусть придёт. Юнги встал, взял со стола яблоко и вышел, на ходу откусывая половину.

***

Чонгук пришёл через час. Умытый, причёсанный, насколько можно причесать длинные чёрные волосы, которые вечно лезут в глаза. В чистой рубахе, поверх которой накинут старый кожух. Выглядел он почти спокойным. – Как он? – спросил он, входя в дом Чимина. – Живой, – ответил Чимин. – Дней пять отлежится, потом встанет. – А знак? Чимин и Юнги переглянулись. – Знак никуда не делся, – сказал Юнги. – Светится, как божья коровка. Я бы сказал, что он даже ярче стал, чем утром. Чонгук подошёл к лавке, сел на корточки и долго смотрел на Тэхёна. На его бледное лицо, на зашитую рану на плече. – У него есть стая? – спросил он. – Нет, – ответил Юнги. – Я сбегал на северо-запад, пока Чимин его лечил. Там всё сожжено. Стая Белого Мха. От их деревни одни головешки остались. И земля вокруг пропитана серой. – Чёрный Велес. – Они. Чонгук выругался сквозь зубы. Культ Чёрного Велеса существовал уже лет тридцать. Никто не знал, кто ими управлял. То ли сам бог, то ли просто сумасшедший с большой дороги. Но все знали, что культисты делали: они выслеживали омег со странными знаками на теле, похищали их и проводили над ними какие-то ритуалы. После этих ритуалов омеги исчезали. Навсегда. Никто не находил ни тел, ни следов. – Почему он сбежал от них? – спросил Чонгук, будто сам у себя. – Потому что не хотел становиться жертвой, – ответил Тэхён. Голос был слабым, хриплым, но спокойным. Чонгук обернулся. Тэхён лежал с открытыми глазами – теми самыми, чёрными-пречёрными – и смотрел на него. – Ты не спишь, – констатировал Чонгук. – Я вообще почти не сплю, – Тэхён попытался сесть, но Чимин мягко, но настойчиво толкнул его обратно. – Лежи. Тебя зашивали три часа, если ты встанешь, швы разойдутся. – Мне всё равно, – сказал Тэхён, но послушно остался на месте. Чонгук встал в полный рост, скрестил руки на груди и спросил: – Рассказывай. Откуда ты? Кто тебя искал? Почему ты пришёл именно на мою землю? Тэхён закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них появилась странная усмешка. – Много вопросов для одного раза. – А ты отвечай по одному. – Хорошо. Я из стаи Белого Мха. Мы жили в северных лесах. Маленькая стая, человек тридцать, не больше. Я родился там. Вырос. С детства у меня был этот знак, – он коснулся груди. – Мать говорила, что это дар. Отец говорил, что проклятие. Оба оказались правы. – Что случилось с твоей стаей? Тэхён помолчал. Чимин протянул ему кружку с тёплой водой. Тэхён отпил, поморщился – вода обожгла потрескавшиеся губы и продолжил. – Полгода назад к нам пришли люди в чёрных плащах. Сказали, что я должен идти с ними, потому что я невеста их бога. Моя стая сказала «нет». Тогда они сказали: «Вы умрёте все, но мы всё равно заберём его». Я хотел уйти сам, чтобы спасти своих, но отец запер меня в подвале. Они дрались. Трое суток. А на четвёртые я выбрался из подвала, живой. А все остальные... – голос Тэхёна дрогнул. – Все остальные были мертвы. И не просто мертвы. Их души забрали. Я чувствовал – на пепелище не было ни одного духа. Пусто. Как в могиле без тела. Он замолчал. Чимин отвернулся – ему было больно слушать. Юнги нахмурился сильнее обычного. А Чонгук... Чонгук вдруг сел на лавку. Сел так близко, что колено уперлось в бок Тэхёна. – Ты шёл полгода? – спросил он. – Да. – Один? – Сначала с одним волком. Старый альфа из соседней стаи сжалился надо мной, провёл до середины пути. Но его убили культисты на границе болот. Дальше я шёл один. – Как ты выжил? – Плохо, – Тэхён усмехнулся. – Я почти не выжил. Я несколько раз терял сознание в снегу. Меня откапывали лесные духи – или мне казалось. Я питался корой и мёртвыми мышами. – Он помолчал. – Но я обещал отцу, что дойду до Чёрной Чащобы, найду Ярого Зверя и попрошу защиты. – Почему именно меня? Тэхён посмотрел Чонгуку прямо в глаза. Так пристально, что тот невольно задержал дыхание. – Потому что мой дед когда-то знал твоего деда. И твой дед сказал моему: «Если в вашей стае родится омега с Лунной Меткой – ведите его к моему внуку. Только он сможет его защитить». Чонгук медленно выдохнул. – Мой дед умер, когда мне было пятнадцать. – Он знал, – сказал Тэхён. – Он всё знал. Чонгук встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна, за которым медленно умирал серый зимний день. – Допустим, я поверю тебе, – сказал он, не оборачиваясь. – Что ты хочешь от меня? – Защиты. – Я дам тебе защиту. Ты останешься в моей стае, пока не поправишься. Потом решишь: идти дальше или остаться. – Этого мало, – Тэхён неожиданно сел, несмотря на протесты Чимина. Сел, свесил ноги с лавки и уставился на Чонгука. В его чёрных глазах горел лихорадочный огонь. – Ты должен связать меня с собой кровью. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за стеной скребётся мышь. – Это не шутки, – сказал Чимин первым. – Обряд Крови – это навсегда. – Я знаю. – Ты будешь привязан к нему всю жизнь, – добавил Юнги. – Если он умрёт, то часть Чонгука умрёт тоже. Если Чонгук умрёт – ты умрёшь. – Я знаю, – повторил Тэхён. – Но иначе культисты меня найдут. Метка на моей груди горит для них, как маяк. Они чуют меня за сотни вёрст. Единственный способ спрятать меня – это смешать мою кровь с кровью сильного альфы. Это древний закон. Вы его знаете. – Он не врёт, – сказал Юнги. – Я читал об этом в старых рукописях. Чимин всплеснул руками. – Вы оба сумасшедшие! Он пришёл к нам вчера! Мы не знаем, можно ли ему верить! – Можно, – сказал Чонгук. Все замерли. Чонгук повернулся от окна. Лицо его было спокойным – слишком спокойным для человека, который только что согласился на древний и опасный ритуал. – Я видел его сны, – сказал Чонгук. – Когда нёс его из оврага. Он не врёт. Он действительно шёл полгода. Он действительно терял сознание в снегу. Его действительно пытали культисты. Я видел всё это. Так же чётко, как вижу вас сейчас. – Это невозможно, – прошептал Чимин. – Это Лунная Метка, – сказал Юнги. – Она связывает носителя с тем, кто его найдёт. Ещё до обряда. Чон не заметил, а она уже начала работать. Чонгук подошёл к Тэхёну. Остановился в шаге. Смотрел сверху вниз. – Ты уверен? – спросил он. – Уверен, – ответил Тэхён. – Тогда завтра на рассвете – Обряд Крови. Чимин закрыл лицо руками. Юнги вышел на улицу. А Тэхён снова лёг на лавку, закрыл глаза и прошептал: – Спасибо. Чонгук ничего не ответил.

***

Он не спал всю ночь. Сидел на крыльце своей избы, смотрел на звёзды и думал. О Лунной Метке. О том, как его жизнь перевернулась за один день. Вчера утром он был просто вожаком небольшой, но сильной стаи. У него были планы: расширить охотничьи угодья, построить новую кузницу, может быть, взять себе омегу для порядка, чтобы было кому рожать наследников. Сегодня у него на руках был проклятый парень с серебряной меткой на груди, за которым охотится культ тёмного бога. И этот парень просил связать с ним жизнь навечно. Чокнутый, – думал Чонгук про себя. Чокнутый и я. Мы оба чокнутые. Но где-то глубоко, там, где альфы хранят самые тайные желания, росло странное, запретное чувство. Это было неправильно. Это было опасно. Но Чонгук привык копать глубоко. Если уж судьба привела к нему этого парня – значит, так надо.

***

На рассвете он проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Юнги. Сонный, злой, нечёсаный. – Вставай. Старейшины собрались. Хотят видеть твоего омегу. – Он не мой, – сказал Чонгук, вставая. – Пока нет. А после обряда – твой. Так что привыкай. Чонгук оделся, умылся ледяной водой из кадки и пошёл к дому Чимина. По дороге к нему присоединились другие волки: высокий Хосок – вечно улыбающийся альфа, отвечающий за охоту; Намджун – мудрый, единственный в стае, кто умел читать и писать; и трое старейшин – седые, морщинистые волки. Все молчали. Но все думали об одном: правильно ли поступает вожак? Когда они вошли в дом Чимина, Тэхён уже сидел на лавке. Чимин заботливо расчесал его волосы, переодел в чистую льняную рубаху и укутал в шерстяное одеяло. Тэ выглядел лучше, чем вчера. Бледность ушла, губы порозовели. Но чёрные глаза по-прежнему смотрели настороженно. Старейшина, самый старый и самый злой, подошёл к Тэхёну и, не спрашивая разрешения, отодвинул ворот рубахи, чтобы увидеть метку. Увидел. Отшатнулся. Перекрестился. – Истинная, – сказал он хрипло. – Не подделка. – Я и не говорила, что подделка, – ответил Тэхён. Старейшины зашептались. Намджун взял со стола берестяной свиток и начал что-то писать углём – составлял протокол. Хосок стоял у двери, глаза у него были серьёзными. – Вожак, – старейшина повернулся к Чонгуку. – Ты уверен? Обряд Крови – это не игрушки. Если этот омега обманщик или шпион культистов, ты подпишешь смертный приговор всей стае. – Он не шпион, – сказал Чонгук. – Откуда ты знаешь? – Чувствую. Старейшины переглянулись и взглядом показали недовольство. – Чутьё альфы – не доказательство. – Для меня доказательство, – Чонгук повысил голос. – Я вожак этой земли. Я отвечаю за свои решения. Если я ошибусь, я сам умру первым. Вы все будете жить. Договорились? – А если культисты придут? – Тогда будем драться. Как всегда. Наступила тишина. Потом старейшина кивнул – один раз, резко. – Делай, как знаешь. Мы старые волки, нам уже не перечить молодым. Но помни: если этот парень принесёт беду, твои дети и внуки будут проклинать твоё имя. – У меня нет детей, – усмехнулся Чонгук. – И внуков, сам понимаешь, тоже. Так что проклинать будет некому. Он повернулся к Тэхёну. Протянул руку. – Идём. Тэхён посмотрел на его ладонь – широкую, с мозолями, со сбитыми костяшками. Потом поднял взгляд – в глаза Чонгука. Чёрное встретилось с фиолетовым. Искра. Тишина. Тэхён взял его за руку. Встал. Пошатнулся – ноги ещё плохо слушались. Чимин подхватил его с другой стороны. – Не упадёте? – спросил Чимин. – Не упадём, – ответил Чонгук вместо Тэхёна.

***

Утренний мороз. Поляна была пуста, только ветер гулял между идолов. Чонгук велел никому не приходить. Обряд Крови это личное. Между альфой и омегой. Никто не должен видеть, как чужое становится своим. Он подвёл Тэхёна к центральному идолу – Велесу, рогатому богу смерти и магии. – Раздевайся, – сказал Чонгук. – Что? – Тэхён моргнул. – Обряд требует, чтобы всё тело было открыто. Без одежды, без амулетов, без защиты. Ты и я. Кровь и земля. Тэхён помедлил. Потом медленно снял рубаху. Штаны. Остался в одной нательной тряпке. – Это тоже сними, – сказал Чонгук. Его голос звучал ровно, но в груди всё горело. Тэхён снял и последнее. Чонгук смотрел на него. На тонкую шею, на острые ключицы, на впалый живот. На ссадины и шрамы. На серебряную метку, которая горела особенно ярко, будто знала, что сейчас произойдёт что-то важное. – Твоя очередь, – сказал Тэхён. Голос его не дрожал, но в глазах плескался то ли страх, то ли любопытство. Чонгук разделся молча. Быстро. Ему не было стыдно, его тело было телом воина, сильным и красивым. Тэхён скользнул по нему взглядом. – Что дальше? – спросил Тэ. – Садись на колени. Напротив меня. Они сели друг напротив друга. Колени почти касались. Дыхание смешивалось. Чонгук достал нож. Не тот, старый, который он носил для охоты. Другой, особенный, чёрный, с рукоятью из корня старой ивы. Этот нож передавался в их семье от вожака к вожаку. – Дай левую руку, – сказал Чонгук. Тэхён протянул руку. Не дрожал. Смотрел прямо. Чонгук полоснул – неглубоко, но до крови. Потом протянул нож Тэхёну. – Теперь ты. Тэ взял нож. Его пальцы были холодными. Он полоснул по ладони Чонгука. Аккуратно, почти не больно. – Сожми, – велел Чонгук. Они сжали ладони. Кровь потекла между пальцами, закапала на снег. И в этот миг мир перевернулся. Чонгук почувствовал всё, что чувствовал Тэхён: боль в груди, страх перед культистами, холод зимних ночей, одиночество, от которого хотелось выть. И ещё что-то тёплое – надежду. Крошечный огонёк, который Тэхён нёс в себе через все испытания. Он открыл глаза и увидел, что Тэхён смотрит на него так же ошарашенно. Значит, и он почувствовал. Всё, что у Чонгука внутри: тяжесть власти, страх за стаю, боль от старых ран и надежду. Такую же крошечную. Такую же упрямую. – Ты... – прошептал Тэхён. – Знаю, – ответил Чонгук. Он наклонился вперёд. Нежно коснулся губами лба Тэхёна. – Теперь ты мой, – сказал он. – А я твой. Навсегда. И где-то в лесу завыл волк. Одинокий, долгий, красивый вой.

***

Они сидели до самого обеда. Голые, перепачканные кровью. Не говорили ни слова, просто сидели и смотрели друг на друга. Потом Чонгук встал, подал Тэхёну руку и помог подняться. – Ноги мёрзнут, – сказал Тэхён. И улыбнулся. Впервые. Улыбка оказалась широкой, тёплой, с ямочками на щеках. И от этой улыбки у Чонгука внутри что-то перевернулось. – Пошли, – сказал он хрипло. – Я напеку тебе блинов. – Блинов? – Чимин научил. Говорит, что это поднимает настроение. – А у меня и так настроение поднялось, – Тэхён сжал его руку крепче. Они пошли к деревне. Молча. Но это было хорошее молчание. То, с которого начинается что-то большое.