Пари на ночь

Варя стояла на тёмной улице, сжимая телефон в дрожащей руке. Пальцы сами набрали номер, который она знала наизусть, но нажимала на него очень редко. Экран осветил её лицо резким, белым светом, и она увидела в нём своё отражение — бледное, с красными глазами и размазанной тушью, которая размазалась по щекам чёрными полосами. Гудки. Один. Два. Три. Она уже почти потеряла надежду, что он ответит — время было за полночь, и он, наверное, уже спал, — когда в трубке раздался низкий, чуть хриплый голос. — Алло? — голос был сонным. — Пап, — выдохнула Варя, — Ты можешь меня забрать? На том конце повисла тишина. Всего на секунду. Потом раздались шуршания и женский, такой же сонный, голос где-то на заднем фоне. — Где ты? — У дома… Я скину гео. — Я буду через пятнадцать минут. Связь прервалась. Варя скинула геолокацию отцу, убрала телефон в карман и прислонилась спиной к холодному фонарному столбу. Металл обжёг кожу через тонкую ткань, но она не почувствовала холода — внутри неё было пусто. Такая звенящая, выжженная пустота, когда эмоции достигают пика и отступают, оставляя после себя лишь тупую, ноющую боль и полное опустошение. Слёзы уже высохли, оставив на щеках солёные разводы и неприятную стянутость, которая тянула кожу, как маска, которая вот-вот треснет. Отец — единственный близкий ей человек, который жил в Рейдвуде. После их развода с матерью Владимир переехал сюда, в этот город, чтобы начать всё заново. И, кажется, у него получилось. У него была новая жена, новая работа, новая жизнь.. Ах, да. из-за чего же Ветровы всё-таки развелись? Дело в том, что Людмила всегда имела завышенные требования ко всем — к мужу, дочери, и возможно, даже к самой себе. Женщина постоянно говорила мужу, что он недостаточно делает, недостаточно зарабатывает, недостаточно участвует в жизни дочери. Она пилила его каждый день, каждую минуту, каждую секунду их совместной жизни. Варя помнила, как мать могла устроить скандал из-за немытой кружки, из-за невынесенного мусора, из-за того, что отец пришёл с работы на пять минут позже. И каждый раз она кричала так, что иногда соседи даже вызывали полицию, а Варя забивалась в угол своей комнаты и закрывала уши руками или наушниками. Варя осталась с мамой, вопреки решению суда. Отец Вари, на то время, не имел достаточно возможности, чтобы обеспечить ребёнка — он только начинал новое дело, снимал комнату в коммуналке и едва сводил концы с концами. Поэтому суд постановил оставить ребёнка с матерью, ведь Людмила имела собственное жильё и стабильный доход. Да и в принципе, суд всегда был больше на стороне матери. Особенно когда она плакала в суде, причитая, что муж чудовище и что он бросил их на произвол судьбы. Варя тогда сидела в зале и смотрела, как отец выходит из зала с серым, потухшим лицом, и в его глазах была такая пустота, что она запомнила этот взгляд на всю жизнь. Но мать была категорически против их общения, так как считала Владимира предателем, эгоистом и просто херовым человеком. Хотя она сама довела его до этого. Она не давала Варе звонить отцу, перехватывала письма, выкидывала подарки, которые он присылал на дни рождения. А когда Варя втайне от неё звонила отцу, мать закатывала такие скандалы, что на несколько дней в доме воцарялась гнетущая тишина — игнор, который был хуже любых криков. Варя помнила тот день. Ей было десять. Она сидела на лестнице в коридоре, обхватив колени руками, и слушала, как родители орут друг на друга на кухне, как бьётся посуда. Мамины слова были острыми, она кричала, что он никчёмный муж и отец, что он не способен обеспечить семью, что он — ошибка всей её жизни. Отец повышал голос в ответ, а мать только сильнее била посуду. А потом он собрал чемодан и ушёл. Она помнила, как хотела крикнуть ему вслед: «Папа, не уходи!», — но слова застряли в горле. Девушка не винила его. Даже тогда, в десять лет, она понимала, что мама перегнула палку. Что отец просто не выдержал. Что уж там, она сама не выносила мать. Что отец любил её, но любви не хватило, чтобы терпеть бесконечные унижения. Потом были годы редких звонков, урывками, когда мама не видела. Стыдливые «как дела в школе?», «ты кушала?», «папа тебя любит, дочка». И тишина. Варя чувствовала, как он старается, как подбирает слова, чтобы не причинить ей боль, чтобы она не подумала, что он её бросил. Когда Варе исполнилось восемнадцать, она сама нашла его. Переехала из Вэневра в Рейдвуд, постучала в дверь его нового дома. Он открыл, и они молча смотрели друг на друга минуту, наверное. Он не узнал её сначала — она так выросла, изменилась, стала взрослой. А потом в его глазах мелькнуло узнавание, и он обнял её и заплакал. Впервые в жизни она видела отца плачущим. С тех пор они общались. Нечасто — учёба, работа, жизнь — но всегда тепло. Он приезжал на её дни рождения когда мог, помогал с деньгами, хоть Варя и всегда отказывалась, ведь считала, что она взрослая и все может сама. И сейчас, в половине первого ночи, он снова был рядом.

***

Варя сидела на бордюре, поджав колени под себя. Девушка пустым взглядом сверлила асфальт. Она смотрела на него, но не видела. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. «Я люблю тебя». Он сказал это. Он стоял на коленях. Он умолял. Но могла ли она верить человеку, чьи первые слова, жесты, поступки были ложью? Человеку, который сделал её пешкой в своей игре? Студентка не могла поверить, что человек, которого она так полюбила, оказался настоящим мудаком. Варя всхлипнула и сильнее обхватила себя руками, вцепляясь пальцами в плечи. Холод пробирал до костей. Как вдруг её озарил свет фар — яркий, жёлтый, слепящий. Недалеко от неё остановился серый седан. Девушка подняла голову, щурясь от света. Из авто выбрался мужчина лет под пятьдесят. Он смотрел на неё встревоженным взглядом — карие глаза, смотрели с тревогой, которая смешивалась с облегчением. Мужчина был одет в домашнюю футболку, потёртые спортивки и ветровку, накинутую наспех, нараспашку. Он подбежал к девушке и, остановившись рядом с ней, присел на корточки. — Варечка… что случилось? — от такого родного голоса девушка всхлипнула, и слёзы опять покатились из глаз. Она почувствовала, как подступает новый спазм, как грудь сдавливает от рыданий, которые она сдерживала слишком долго. Мужчина поднял её за плечи на ноги и обнял. Ветрова обняла отца в ответ, уткнувшись лицом в его плечо, и разрыдалась в голос, как маленький ребёнок. — Папа… я… — Тише, дочка, — он отстранил её от себя, заглянул в глаза. — Пошли в машину. Дома всё расскажешь. Шатенка кивнула, вытирая слёзы рукавом. Мужчина подхватил её под руку и повёл к автомобилю.

***

Варя забралась на переднее сиденье, пристегнулась и уставилась в окно. На стекле остались разводы от дождя. Владимир сел за руль, завёл двигатель. Мотор мягко заурчал, и из печки повеяло тёплым воздухом, который начал согревать окоченевшие руки. — Ко мне? — Да, — тихо ответила она. — Если можно. — Глупый вопрос, — он тронулся с места, плавно выруливая с парковки. — Ты моя дочь, Варя. Мой дом — твой дом. Они ехали молча. По радио играла старая песня, которую отец любил. Варя не вслушивалась. Она смотрела, как за окном проплывают ночные улицы. Город спал. А она — нет. И, кажется, не уснёт ещё очень долго. Варя украдкой посмотрела на отца. Владимир Ветров был похож на дочь — те же каштановые волосы, только с проседью на висках, те же черты лица, но более жёсткие, мужские. За годы, что они не виделись, он постарел — вокруг глаз появились морщинки, которых раньше не было, а в бороде прибавилось седины. Но он всё ещё был тем самым папой, который катал её на плечах и читал сказки на ночь. — Пап.. — М? — Спасибо, что приехал. Он бросил на неё быстрый взгляд и усмехнулся: — Глупости не говори. Ты моя дочь. Я всегда приеду, в любое время суток. Даже если ты позвонишь в три часа ночи. Варя слабо улыбнулась.

***

Дом отца встретил её теплом. В прихожей горел ночник. На кухне тикали часы. Пахло чем-то домашним и бесконечно родным. — Проходи, раздевайся, — сказал отец, снимая ветровку и вешая её на крючок. — Я чай поставлю. Варя стянула пальто повесила его на плечики и прошла на кухню. Села за стол, обхватив себя руками. Она чувствовала, как дрожат пальцы, как мелко-мелко трясутся колени, но не могла с этим ничего поделать. Отец поставил чайник,достал две кружки, насыпал заварку из жестяной банки, которая стояла на полке уже много лет. — Ты чего такая бледная? — спросил он, бросая на неё быстрый взгляд. — Ела сегодня? — Не помню, — честно ответила студентка. — Вот и видно. — Он открыл холодильник, достал тарелку с нарезанной ветчиной и сыром, хлеб, масло. — Бутерброд сделаю. Ешь. — Пап, я не хочу. — А надо, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Когда человек голодный, он мыслит хуже. И вообще, ты должна заботиться о себе. Шатенка не стала спорить. Мужчина быстро соорудил два бутерброда — с ветчиной, сыром и огурцом, — поставил перед ней, налил чай в большую кружку. Сам сел напротив, сложив руки на столе. — Рассказывай, — сказал он тихо. И она рассказала. Всё. Как познакомились. Как он бегал за ней. Как она его посылала. Как он пригласил на свидание. Как они смотрели на звёзды. Как он отдал ей фамильный браслет. Как они стали друзьями. Как начали встречаться. Как ей стало казаться, что она наконец-то счастлива. Как она влюбилась в него. И как сегодня Артём проговорился про спор. Её голос то и дело срывался, она запиналась, но продолжала, потому что чувствовала — если остановится сейчас, то уже не сможет закончить. Отец слушал молча. Его лицо оставалось спокойным, только скулы становились более жёсткими. Он не перебивал, не задавал вопросов — просто слушал, покачивая головой. Когда Варя закончила, он медленно выдохнул. — Значит, поспорил на тебя? — переспросил он глухим голосом. — Как на… на приз? — Пап… — А как ещё это назвать, Варя?Он что, совсем берега потерял? Или ему плевать на чужие чувства? На твои чувства? Да как он посмел мою дочь обидеть! — Он говорил, что влюбился. Что забыл про спор через неделю… — И ты веришь? — Не знаю, — прошептала девушка, и голос её дрогнул. — Часть меня хочет верить. А другая часть… боится. Боится, что это всё было игрой. Что я для него — просто очередная игрушка для развлечения. Что всё, что было между нами было просто частью спора. Мужчина откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Он молчал долго, так долго, что Варя уже начала нервно теребить край салфетки на столе. — Я убью этого парня. Сначала поспорить на мою дочь. А потом заставить её страдать. Как его фамилия? — Пап. — Я хочу знать, с кем имею дело. — Князев. Влад Князев. Отец прищурился, что-то обдумывая. В его глазах мелькнула тень узнавания, но он ничего не сказал. — Князев… Это не тот ли, чей отец… — Не знаю, — дочка перебила его. — Я с его родителями не знакома. Я вообще мало что о нём знаю, оказывается. — Ты мало что о нём знаешь, а уже успела влюбиться. И уже успела разбить себе сердце. — Пап, не начинай. — Я не начинаю, я констатирую факт, — он вздохнул, и его голос стал мягче. — Я просто хочу, чтобы ты была осторожнее. Чтобы ты не отдавала своё сердце первому встречному. Ты заслуживаешь человека, который будет ценить тебя, а не использовать в своих дурацких спорах. Варя опустила голову, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Что мне делать, пап? — спросила Варя тихо, почти беззвучно. — А что ты хочешь делать? — Я не знаю. Я запуталась. Я люблю его, но я не знаю, настоящая ли эта любовь... Или я просто слепа на него. Владимир встал, подошёл к ней, сел рядом и обнял за плечи. Он прижал её к себе, и она почувствовала, как его рука гладит её по спине. — Тогда не делай ничего, — сказал мужчина. — Просто… побудь здесь. Отдохни. Выспись. А завтра, на свежую голову, подумаешь. Хочешь — поговорим ещё. Хочешь — не будем. Как тебе будет легче. Я не буду тебя торопить. Она кивнула, прижимаясь к отцу. Как же давно она не чувствовала себя в такой безопасности. Мать вечно критиковала, вечно требовала, вечно была недовольна. А отец… отец просто был рядом. И этого было достаточно. — Пап, — сказала дама, отстраняясь и вытирая слёзы. — А ты… ты маму простил? — С чего вдруг ты решила спросить? — спросил он, внимательно глядя на дочь. — Просто… я думаю об этом. Можно ли простить человека, который… Который сделал тебе больно? Отец молчал долго. Так долго, что Варя уже пожалела, что спросила. Она уже хотела сказать «забудь, неважно», как он заговорил. — Знаешь, я долго злился на твою мать. Очень долго. Годами. Мне казалось, что она разрушила нашу семью, что она эгоистка, что она предала меня и тебя. Я ненавидел её за то, что она настроила тебя против меня. За то, что не давала нам общаться. За то, что она… — он запнулся, подбирая слова, и провёл рукой по лицу. — За то, что она была такой, какая есть. За то, что она не умела любить — только требовать и критиковать. — Но ты её простил? — Да, — ответил мужчина просто. — Простил. Не потому, что она этого заслужила. А потому, что мне самому стало легче. Обида — это как носить в себе тяжёлый камень. Ты его тащишь, тащишь, а он тебя тянет вниз. Спина болит, плечи ноют, а ты всё тащишь. А когда отпускаешь — становится легче дышать. Я понял, что моя злость разрушала только меня. Она не делала её жизнь хуже — она делала хуже мою. Варя задумалась, перебирая его слова. Внутри неё что-то откликнулось — какая-то часть, которая тоже носила в себе тяжёлый камень обиды на мать. — А если бы она вернулась и попросила прощения? Ты бы дал ей второй шанс? Владимир покачал головой — медленно, но твёрдо. — Нет, — сказал он. — Я люблю Юлю. Я построил новую жизнь и семью. И я счастлив. А прошлое… оно осталось в прошлом. Я не хочу туда возвращаться. Иногда людям лучше жить раздельно. Иногда любовь — это не про то, чтобы страдать вместе, а про то, чтобы отпустить и дать друг другу шанс на новое счастье. Владимир помолчал, потом добавил: — Но это я. А ты — ты другой человек. Ты сама должна решить, готова ли ты дать кому-то второй шанс. И заслуживает ли этот человек его. И главное — будет ли тебе с ним лучше, чем без него. Если ты думаешь, что он может измениться — дай ему шанс. Но если ты чувствуешь, что он будет тебя мучить и дальше — не стоит. Потому что ты заслуживаешь быть счастливой, Варя. По-настоящему счастливой. Варя кивнула, обдумывая его слова. Он был прав — она не знала, сможет ли простить Влада. Но она знала, что не хочет принимать решение сейчас, в этом состоянии, когда сердце разбито, а разум затуманен болью. Ей нужно время. — Спасибо, пап. — Не за что, дочка. В дверях кухни появилась фигура в длинном халате. Юля — мачеха Вари — стояла на пороге, прижав руку к груди, и смотрела на падчерицу встревоженными глазами. Её длинные волосы были распущены и чуть спутаны со сна. — Бог ты мой! Варечка! Ты чего тут? Что стряслось? — Юлия подошла к ней и села на стул рядом, накрыв руку девушки своей тёплой ладонью. Варя подняла глаза на мачеху. Юля была женщиной лет сорока восьми, с блондинистыми волосами, которые сейчас немного были запутаны, и мягкими, добрыми зелёно-карими глазами. С ней у Вари были сложные, но вполне добрые отношения. Не мать, но и не чужая. За те годы, что отец жил с Юлей, Варя успела привыкнуть к её тихому голосу, её заботе, которая никогда не была навязчивой. Юля не лезла в её жизнь, не учила уму-разуму, не пыталась заменить мать. — Юль, всё нормально, — выдавила Варя, но голос дрожал, и слёзы снова подступили к глазам. — Нормально? — Мачеха посмотрела на её заплаканное лицо,— Варенька, ты вся красная, глаза опухли. Какой же это нормально? — Я потом расскажу, — ответила Варя, отводя взгляд. — Устала очень. Я просто... хочу отдохнуть. Юля хотела что-то сказать, но Владимир перехватил её взгляд и едва заметно покачал головой. Женщина вздохнула, но спорить не стала. — Хорошо, — мягко сказала она, погладив Варю по руке. — Тогда иди в гостевую. Там всё свежее, я сегодня днём постельное бельё меняла. Как чувствовала, что кто-то приедет. Может, чай с мёдом? — Не надо, спасибо, — ответила Варя, вставая. — Я просто хочу лечь. — Хорошо, моя хорошая. Спокойной ночи. Варя встала, поцеловала отца в щёку, обняла Юлю и вышла из кухни.

***

Гостевая комната была небольшой, но уютной. Кровать у окна, книжные полки на стене, мягкий ковёр на полу. Пахло свежим бельём и чем-то цветочным — наверное, саше с ароматическими травами стояло на комоде. Варя сняла верхнюю одежду, оставшись в одной футболке и штанах. Она лежала на спине, уставившись в потолок, чувствуя, как тело постепенно отпускает напряжение. Где-то в коридоре тихо переговаривались отец и Юля, их голоса были приглушёнными, но она слышала, как они обсуждают её, как Юля спрашивает, что случилось, а отец отвечает. Чайник закипел — вода зашумела, заклокотала, — и на кухне зазвенели чашки. Варя несколько минут лежала уставившись в потолок, а затем решила проверить телефон. Она включила его, и мягкий свет озарил её лицо. На экране высветилось сорок семь пропущенных. В частности — от Алёнки, которая звонила раз за разом, с перерывами в пару минут, явно паникуя и не зная, что думать. Были сообщения от Маши, от Снежки, даже от Саши — видимо, компания уже знала, что произошло что-то серьёзное. Но больше всего было от Алёнки: «Варя, ты где?!», «Варька, ответь!», «Мы волнуемся!». Варя вздохнула, понимая, что если сейчас позвонит подруге, то и двух слов связать не сможет — голос сорвётся, и она снова разревётся. Поэтому она приняла решение отправить короткое сообщение: «Алён, я у папы. Я жива, если что. Попроси никого не звонить мне, пожалуйста. Я хочу побыть одна. Всё расскажу потом». Сообщение доставлено. Через несколько секунд пришёл ответ: «Держись, подруга. Я рядом. Звони, если что. Люблю тебя ❤️». Варя улыбнулась слабо, чувствуя, как тепло от этих слов разливается по груди. Она выключила телефон и, глубоко вздохнув, накрылась одеялом и попыталась заснуть. Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось, а в доме было тепло и тихо. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту.