Трус, который выжил

      Прошедший урок у Дамблдора дался Гарри чуть легче, чем предыдущий, по-крайней мере он немного смирился с происходящим и тем смятением, что поднималось в его душе каждый раз после. Конечно же, директор не собирался рассказывать, для чего демонстрирует ему чужие воспоминания. Либо Гарри должен был догадаться сам, либо Дамблдор ждал подходящего момента для пущего эффекта. Чего-то вроде «Вот, смотри Гарри, видишь как Риддл распух за завтраком в Большом Зале после целой тарелки овсянки с орехами? У него аллергия, так ты и победишь Волдеморта, мой мальчик!» Впрочем, горькая ирония не сильно облегчала ситуацию. Насколько это вообще было этичным, показывать ему чужое детство, самые постыдные и сокровенные его моменты? Если думать, что это требовалось для победы над Волдемортом, то это казалось нормальным. А если воспринимать их как детские воспоминания Тома, то ужасным вторжением в личную жизнь, после которого Гарри чувствовал себя грязным предателем и хотел высказать директору всё, что думал о тех, кто подобные воспоминания добывает не хуже Риты Скиттер.       Друзьям на этот раз он рассказал уже больше — поделился, что видел семью и детство Того-Кого-Нельзя-Называть, на что Гермиона заявила, что в прошлом действительно могут прятаться слабости даже самых могущественных личностей. Если ему и стало легче, то совсем немного. Обсудив это прямо с утра, Гарри, Гермиона и Невилл отправились на завтрак, а затем, со скуки, решили всё-таки поддержать Гриффиндор на трибунах для квиддича. Матч их факультет выиграл, во многом благодаря тому, что слизеринского ловца заменили, хоть Магглаген и старался изо всех сил, отбивая квоффлы. Не то чтобы Гарри волновался за Драко Малфоя, но тот всегда гордился своим местом в команде, неплохо играл, и вряд ли добровольно бы отказался участвовать в матче против главных соперников змеиного факультета. Что-то не давало Гарри покоя, постоянно заставляя подмечать чужое состояние, словно Малфой был подсвечен для него ярким прожектором. Он изо всех сил старался подавлять это своё нелепое и несправедливое чувство вины — он не был причастен к аресту Люциуса Малфоя и хотел, чтобы ему было плевать на сына Пожирателя Смерти. Особенно после того случая, свидетелем которого он стал за пару дней до матча.       Гарри просто не вовремя зашел в мужской туалет, пока у их курса шёл урок Истории Магии, и резко замер. Спиной к нему стоял, вцепившись руками в раковину и склонив над ней светловолосую голову, Драко Малфой. — Ну не надо... — раздался из кабинки проникновенный голос плаксы Миртл. — Не надо... Расскажи мне, что тебя мучает... Я тебе помогу... — Никто мне не поможет, — ответил, содрогаясь всем телом, Малфой. — Я не могу этого сделать... не могу... не получается... А если не сделаю, он сказал, что убьет меня.       Гарри замер на месте от потрясения — он понял, что Малфой плачет, плачет по-настоящему, что по щекам его льются, стекая в грязную раковину, слезы. Малфой задыхался, давился слезами, но затем, после нового содрогания, поднял взгляд к растрескавшемуся зеркалу и увидел за своей спиной вытаращившего глаза Гарри. Резко повернувшись, Малфой выхватил волшебную палочку. Гарри молниеносно сделал шаг назад и захлопнул за собой дверь, но заклинание в неё не прилетело. С тех пор он старался не смотреть на Малфоя, пристыженный, смущённый, невольно ставший свидетелем чего-то настолько личного.       Канун Рождества наступил стремительно и все только и говорили о вечеринке профессора Слагхорна, на которую должны были приехать разные экстравагантные гости и даже знаменитости. Гермиона и Гарри сразу же договорились идти вместе, чтобы избавиться от напрашивающихся на вечеринку студентов. Невиллу та была совсем неинтересна, а остальные их не особо волновали. Гарри натянул свою парадную мантию с четвертого курса, из которой, как оказалось, очень сильно вырос. Пришлось увеличить её заклинанием и надеяться, что этого хватит часа на три с запасом. Гермиона же принарядилась в красивое фиолетовое платье с мантией-накидкой в тон и выглядела просто чудесно.       Пока они шли к кабинету Слагхорна, доносившиеся оттуда смех, музыка и громкие голоса становились громче с каждым шагом. Её масштабы оказались впечатляющими. То ли кабинет был так построен, то ли Слагхорн применил какой-то хитрый магический трюк — во всяком случае, помещение изнутри было намного больше обычного преподавательского кабинета. Стены и потолок были затянуты изумрудной, алой и золотой тканью; создавалось впечатление, будто находишься в огромном шатре. В комнате толпился народ, было душно, и всё заливал красный свет вычурной золотой лампы, свисавшей с потолка, в которой кружили настоящие живые феи, каждая — словно искорка яркого света. Из дальнего угла неслось громкое пение под аккомпанемент каких-то музыкальных инструментов, вроде мандолины. Облачко дыма висело над головами нескольких престарелых волшебников, занятых оживлённой беседой. Эльфы-домовики с писком пробирались через чащу ног, почти незаметные под тяжёлыми серебряными подносами с угощением, так что можно было подумать, будто по комнате передвигаются маленькие шустрые столики. — Гарри, мой мальчик! — загудел Слагхорн, как только Гарри и Гермиона протиснулись в дверь. — Входите, входите, я тут кое с кем хочу вас познакомить!       На нём была остроконечная бархатная шляпа с кисточкой в тон бархатному же жакету. Ухватив Гарри за руку с такой силой, словно собирался куда-то аппарировать вместе с ним, Слагхорн решительно повлёк его в самую гущу гостей; Гарри схватил за руку Гермиону и потянул её за собой. — Гарри, познакомься, это Элдред Уорпл, мой бывший ученик, автор книги «Братья по крови: моя жизнь среди вампиров», и, конечно, его друг Сангвини.       Уорпл, маленький человечек в очках, стиснул руку Гарри и с энтузиазмом потряс; вампир Сангвини, высокий, истощённый, с тёмными кругами под глазами, едва кивнул. Вид у него был скучающий. Рядом толпилась стайка взволнованных девчонок, с любопытством его разглядывавших. Уорпл начал старательно убеждать Гарри позволить написать его биографию и пришлось потратить минут двадцать на вежливый отказ.       После странной парочки им с Гермионой удалось немного перекусить закусками и попробовать пунш. Но не успел Гарри расслабиться, как его перехватила чуть подвыпившая Профессор Трелони, у которой он даже никогда не брал уроков. — Мой дорогой мальчик! — громко зашептала она. — Сколько слухов! Сколько сплетен! Избранный! Конечно, я давно уже знала… Знамения предвещали беду, Гарри… Но почему вы не взяли курс Прорицаний? Уж для вас-то этот предмет имеет первостепенное значение! — Ах, Сивилла, каждый из нас считает свой предмет самым важным! — послышался громкий голос, и по другую сторону от профессора Трелони появился сильно раскрасневшийся Слагхорн, в бархатной шляпе набекрень, с бокалом медовухи в одной руке и громадным пирогом с мясом — в другой. — Но я ещё не встречал другого такого прирождённого таланта по части зельеварения! — сказал Слагхорн, взирая на Гарри благожелательными, хотя и несколько воспалёнными глазами. — Просто какой-то инстинкт — совсем как у его матушки! На моей памяти учеников с такими способностями раз-два и обчёлся. Я вам говорю, Сивилла, даже Северус…       И тут, к ужасу Гарри, Слагхорн протянул руку и невесть откуда подтащил к себе Снейпа. — Бросьте дуться, идите к нам, Северус! — Слагхорн жизнерадостно икнул. — Я тут рассказываю об исключительных способностях Гарри к зельеварению! Разумеется, нужно и вам отдать должное, ведь вы учили Гарри целых пять лет!       Гарри хотелось провалиться сквозь землю. Да, он всегда был неплохим учеником, но никогда не блистал у Снейпа, порой слишком предвзятого и дотошного, но наверняка хорошо представляющего реальный уровень знаний Поттера. И теперь, Гарри был готов к тому, что парой-тройкой верных вопросов Снейп легко выведет его на чистую воду.       Попавшись в захват Слагхорна, который обнимал его за плечи, Снейп посмотрел на Гарри сверху вниз прищуренными чёрными глазами. — Забавно, у меня как-то не было впечатления, что я хоть чему-нибудь сумел научить Поттера. — В таком случае это у него от природы! — воскликнул Слагхорн. — Видели бы вы, что он сотворил у меня на самом первом уроке! Напиток живой смерти. Ещё никто из учеников не добивался такого великолепного результата с первой же попытки. Я думаю, даже вы, Северус… — Да неужели? — тихо сказал Северус, ввинчиваясь взглядом в глаза Гарри, которому стало сильно не по себе.       Вот уж чего ему совсем не было нужно, так это чтобы Снейп начал выискивать, откуда у него взялись блестящие способности к Зельеварению и конфисковал учебник. — Напомните-ка мне, по каким ещё предметам вы продолжаете занятия, Гарри? — спросил Слагхорн. — Защита от Тёмных искусств, Заклинания, Трансфигурация, Травология… — Короче говоря, все предметы, необходимые для того, чтобы сделаться аврором, — сказал Снейп, чуть заметно скривив губы. — Нет, сэр, — ответил Гарри, чувствуя странную неловкость. — Я хотел бы стать мастером волшебных палочек. — Волшебных палочек! — прогудел Слагхорн с таким восторгом, которого Гарри у него, казалось, ещё не видел. — Наконец-то кто-то направляет свои таланты в верное русло! Это очень похвально, мой мальчик.       Реакцию Снейпа считать было сложно — тот изучал Гарри тяжёлым взглядом, словно выискивая в его словах ложь, а после его лицо странно смягчилось. Выбор отпрыска Поттера, с которым Снейп вечно его сравнивал, явно немного пошатнул его картину мира. Гарри ждал его вердикта, но вдруг их прервал Аргус Филч, который прямо за ухо, как нашкодившего первокурсника, тащил к ним Драко Малфоя. — Профессор Слагхорн, — засипел Филч, тряся брылями, с маниакальным дисциплинарным огнём в выпученных глазах, — я поймал этого ученика, когда он шнырял по коридору на одном из верхних этажей. Он утверждает, что приглашён на вашу вечеринку и только немного опоздал. Вы его приглашали?       Разъярённый Малфой вырвался из рук Филча. Гарри впервые за долгое время видел на его лице такие живые эмоции, если не считать тех горьких слёз. — Ну ладно, меня не приглашали! — сердито выпалил он. — Я хотел пройти без приглашения, вы довольны? — Нет, не доволен! — сказал Филч, хотя этому явно противоречило выражение его лица. — Уж теперь вы у меня получите! Разве директор не говорил, что в вечернее время шататься по коридорам запрещается, не говорил разве, а? — Всё нормально, Аргус, всё нормально, — сказал Слагхорн, махнув рукой. — Сейчас, как-никак, Рождество, и это совсем не преступление, если кому-то хочется попасть на праздник. На один разочек забудем о наказаниях. Можете остаться, Драко.       Горькое разочарование Филча было абсолютно предсказуемым, но у Малфоя был такой же несчастный вид, словно он не желал находиться здесь ни одной минуты. Это казалось очень подозрительным. Почему ко всему безразличный и безучастный Малфой вдруг решил пробраться сюда, дав себя поймать? Он же староста и мог использовать другое оправдание своему нарушению. И почему Снейп смотрит на Малфоя с таким гневом и — может ли это быть? — со страхом?       Но не успел Гарри разобраться в своих впечатлениях, как Филч уже поплёлся прочь, шаркая ногами и бормоча что-то себе под нос. Малфой изобразил улыбку и стал благодарить Слагхорна за великодушие, а лицо Снейпа снова сделалось абсолютно непроницаемым. — Не за что, не за что, — отмахнулся от Малфоя Слагхорн. — В конце концов, я знавал вашего дедушку… — Он всегда отзывался о вас с большим уважением, сэр, — поспешно ввернул Малфой и Гарри заметил, что тот выглядел не просто усталым, а почти больным. — Говорил, что не знает лучшего мастера зельеварения… — Я хотел бы с вами поговорить, Драко, — внезапно сказал Снейп. — Ну что вы, Северус. — Слагхорн снова икнул. — Сейчас Рождество, не будьте к нему слишком строги… — Я — декан его факультета, мне решать, строгим с ним быть или не строгим, — отрезал Снейп. — Следуйте за мной, Драко.       Гарри не верил, что причиной недовольства Снейпа было то, что Малфой гулял после отбоя — тот прощал своему факультету много большее. Желание последовать за ними и узнать причины их странного поведение почти зудело у него под кожей, но, даже будь у него с собой Плащ Трусости, Гарри бы этого не сделал. Его не касались проблемы Малфоя, даже если тот что-то и замышлял.

***

      Рождественские каникулы на Гриммо были той самой передышкой от учёбы и волнений о Волдеморте, которой ему так не хватало. По крайней мере так он считал, до своего возвращения.       Сириус ужасно по нему соскучился и это было невероятно приятным чувством — когда тебя ждут, когда можешь назвать это место домом, не кривя душой. Как оказалось, Люпин и сам недавно вернулся, всё первое полугодие проведя в стае оборотней шпионом. По просьбе Дамблдора, конечно же. Гарри был возмущён, что тому приходится подвергать себя такой серьёзной опасности, но бывший профессор был настолько рад оказаться полезным, сделать хоть что-то для Ордена, что все возражения остались неозвученными. Сириусу, конечно, не хотелось оставаться одному, но он всецело поддерживал благое дело, да и сам ждал оправдательного приговора лишь бы поскорее отправиться на какое-нибудь задание и привнести свой вклад. Гарри лишь качал головой, пока оба убеждали его, что постараются не подвергать себя излишнему риску. В итоге, Гарри был так встревожен этим, особенно рассказами Люпина о Сивом и о том, что Волдеморт пообещал ему в обмен на службу любое количество жертв, что в первую ночь с трудом смог уснуть.       Сириус, почувствовавший резкий спад настроения крестника, перестал поднимать подобные темы и Рождество вышло тёплым и весёлым. К ним периодически заглядывали и другие Орденовцы, но это не портило атмосферу и Гарри наслаждался странным неприветливым уютом Гриммо до самого окончания каникул, а в Хогвартс вернулся с помощью камина — в этом году Министерство открыло односторонний проход в целях безопасности учеников.       Гермиона вернулась с каникул очень довольной после поездки с родителями в Альпы, как и Невилл, что всё время провёл в своей оранжерее, проверяя, как несколько месяцев без него росли его «питомцы». Гарри не особо хотелось волновать их новостями об оборотнях, перешедших на сторону Того-Кого-Нельзя-Называть, но и скрывать подобное не смог. Страх в глазах друзей после его рассказа был почти осязаемым, но безопасные стены Хогвартса делали угрозу далёкой и они восприняли новости стойко, здраво рассудив, что Сивого и его оборотней просто используют в своих целях обманом и приверженцы чистокровных ценностей никогда не допустят реального увеличения числа оборотней. В здравом анализе ситуации, конечно же, была заслуга Гермионы и Гарри был очень рад, что она была способна парой фраз снизить градус его паники в подобные моменты.       В вечер их возвращения было объявлено о начале занятий по аппарации для старших курсов, на которые допускали всех, кому до конца лета должно исполниться семнадцать лет. Это известие их ещё больше приободрило — ни одно защитное заклинание не давало такого чувства безопасности, как возможность просто раствориться в воздухе и оказаться в другом месте в любую секунду. Друзья поспешили записать имена в список и долго обсуждали свой опыт по пути на ужин. Гермиона единственная никогда не испытывала этого жуткого скручивающего ощущения — Невилл аппарировал несколько раз с бабушкой, а Гарри довелось опробовать парную аппарацию с директором прошлым летом.       Занимая места в Большом Зале, они непроизвольно оглядывались, пытаясь подметить, стало ли меньше учеников, все ли вернулись с каникул или кого-то не отпустили в школу встревоженные нападениями на магов родители. Казалось, что столы факультетов всё такие же людные и шумные, что не могло не вызвать облегчения. Гарри накладывал себе картофельное пюре, в то время как его блуждающий взгляд добрался до стола Слизерина. Что-то было неправильным, но он не мог понять что именно. Гарри посмотрел на слишком большую горку пюре в своей тарелке, отложил сервировочную ложку обратно и украдкой взглянул на Драко Малфоя. Тот всё ещё выглядел немного измученным и слишком худым, но от былой потерянности и пустоты в глазах не осталось и следа. Прямая осанка, горделивый подбородок, твёрдый взгляд, преисполненный достоинства и спокойствия. Вдруг стало очевидным, почему некоторые девочки всерьёз считали его красивым. Малфой, вновь со своей идеальной укладкой и безупречными манерами, мило беседовал с Пэнси Паркинсон и такого гордого выражения лица Гарри не видел у него не только в этом году, но и за все годы обучения. Каникулы для него явно прошли хорошо. И, если раньше Малфоя что-то терзало, мучало или что-то не удавалось, то теперь он определённо в этом преуспел и был доволен собой. Гарри встревожила эта резкая перемена, ведь Люциуса Малфоя точно не выпускали из тюрьмы — в газетах была тишина. Либо Волдеморт что-то готовил, например ещё один побег из Азкабана и Малфой об этом каким-то образом умудрился узнать, либо ему самому в чём-то улыбнулась невероятная удача.       Пристальный взгляд светлых глаз безошибочно выхватил его из толпы и уставился в ответ, словно чувствовал внимание Гарри всё это время. Он был прямым и внимательным. Лёгкая полуулыбка и не думала сходить с губ Малфоя, и от неё по рукам поползли мурашки. Гарри поспешно перевёл взгляд в тарелку и попросил Невилла передать ему блюдо с куриными ножками. Но ощущение никуда не пропадало. Казалось, если он сейчас поднимет глаза, то снова окажется вовлечён в этот гнетущий зрительный контакт, от которого разило «Я знаю, что ты знаешь». Но, когда Гарри всё-таки осмелился посмотреть на слизеринский стол, Малфой как ни в чём не бывало, продолжал разговор с Паркинсон, словно Гарри всё просто показалось.

***

      В кабинете Дамблдора горели все лампы, на портретах тихо похрапывали в своих рамах прежние директора школы, Омут памяти стоял в полной готовности на столе. Ладони Дамблдора лежали по сторонам Омута, правая по-прежнему была черна, точно обугленная. Казалось, она нисколько не поправилась, и Гарри в сотый раз подумал, что могло причинить такое увечье, но спрашивать не стал. Дамблдор сказал уже, что со временем он об этом узнает. Вообще, Гарри хотелось бы высказать ему подозрения по поводу Малфоя, но озвученные вслух они звучали бы слишком глупо. Что-то вроде: «Малфой злился из-за того, что его отца посадили и угрожал мне. Потом он начал выглядеть очень плохо и я даже застал его рыдающим взахлёб и заявляющим, что его убьют, а теперь он выглядит слишком хорошо, так ещё и очень довольным! Допросите его, он что-то натворил». Нелепость. — Я хочу показать тебе сегодня ещё два воспоминания, — начал Дамблдор после приветствий. — Я добыл их с огромным трудом, и второе из них, по-моему, важнее всего, что мне удалось собрать. — Я весь внимание, сэр, — с готовностью ответил Гарри, отмахиваясь от навязчивых образов Малфоя. — Итак, — звенящим голосом продолжал Дамблдор, — мы встретились сегодня, чтобы поговорить об истории Тома Риддла. На прошлом уроке мы оставили его накануне поступления в Хогвартс. Ты помнишь, как взволновался Риддл, услышав, что он волшебник, как отказался от моего общества при посещении Косого переулка, и помнишь, как я предостерёг его, сказав, что в школе с воровством придётся покончить.       Так вот, в школе начался новый учебный год, а вместе с ним явился и Том Риддл, тихий мальчик, вставший в ожидании распределения в ряд с другими первокурсниками. Распределяющая шляпа, едва коснувшись головы Риддла, отправила его в Слизерин. — Дамблдор повёл почерневшей рукой в сторону висевшей над ним полки, на которой покоилась древняя Распределяющая шляпа. — Как быстро Риддл узнал, что прославленный основатель этого факультета умел разговаривать со змеями, мне не известно, — возможно, в тот же вечер. Эта новость взволновала его и ещё сильнее укрепила в нём ощущение собственной значимости.       Впрочем, если он и запугивал своих сокурсников-слизеринцев или пытался поразить их, демонстрируя в общей гостиной способности змееуста, преподаватели ничего об этом не знали. Никаких признаков надменности или агрессивности он не проявлял. Преподаватели с первого дня относились к этому необычайно одарённому и красивому сироте с вниманием и сочувствием. Он казался вежливым, спокойным и жаждущим знаний. Почти на всех он производил очень приятное впечатление. — А вы не рассказывали им, сэр, каким увидели его в сиротском приюте? — спросил Гарри, не способный игнорировать сильное предубеждение Дамблдора к ребёнку. И если тот воспринимал его как чудовище с самого начала и единственный видел насквозь, то должен был ещё в зародыше раскрывать все замыслы юного Волдеморта, в конце-концов тот был слишком мал, чтобы обхитрить взрослого волшебника. А заодно Гарри понимал, что после первой и очень жуткой встречи с Дамблдором, ребёнок наверняка испытывал рядом с ним сильную паранойю, чувствовал постоянное внимание профессора и совершенствовал свои навыки скрытности и обмане, как мог. Возможно, будь директор чуть менее жестоким человеком высокой морали, то смог бы заручиться доверием своего ученика. — Нет, не рассказывал. Никакого раскаяния в нём заметно не было, но ведь существовала вероятность, что он сожалеет о своём прежнем поведении и надумал начать жизнь заново, с чистого листа. Вот я и решил дать ему такой шанс.       Директор умолк и вопросительно посмотрел на Гарри, открывшего было рот, собираясь высказаться. В этих словах не было ни капи правды, будь Дамблдор готов дать ему второй шанс, то не стал бы запугивать и бросать одного. Но Гарри не мог озвучить эти мысли вслух, ограничившись констатацией факта: — Но ведь по-настоящему вы ему не доверяли, сэр, правда? — Скажем так: то, что ему можно доверять, я само собой разумеющимся не считал, — ответил Дамблдор. — Я решил не спускать с него глаз — и не спускал. Не стану притворяться, поначалу мои наблюдения многого мне не дали. Риддл был очень осторожен со мной, понимал, я в этом не сомневаюсь, что из-за возбуждения, охватившего его, когда он узнал о своей подлинной сущности, сказал мне несколько больше, чем следовало. В дальнейшем он старался многого не рассказывать, однако того, что в минуту волнения сорвалось с его языка, взять обратно уже не мог. Как и того, что поведала мне миссис Коул. Впрочем, ему хватало ума не пытаться очаровать меня, как очаровал он многих моих коллег.       Переходя с курса на курс, он собрал вокруг себя компанию преданных друзей. Я называю их так потому, что не могу подобрать более точного слова, хотя ни к кому из них Риддл не был особенно привязан. От этих учеников веяло каким-то мрачным обаянием. Компания была пёстрая — слабые мальчики, нуждавшиеся в защите, честолюбцы, стремившиеся к славе, и склонные к насилию люди, которым нужен был заводила, способный обучить их более изощрённым формам жестокости. Иными словами, то были предшественники Пожирателей смерти и некоторые из них, покинув Хогвартс, как раз первыми Пожирателями смерти и стали.       Риддл держал их в ежовых рукавицах, так что ни в каких явных прегрешениях они замечены не были, хотя за семь проведённых ими в Хогвартсе лет случилось немало прескверных происшествий, которые, впрочем, надёжно связать с ними не удалось. Самым серьёзным стало открытие Тайной комнаты, приведшее к смерти девочки. Тогда, в этом преступлении ошибочно обвинили Хагрида. Мне не удалось собрать большого количества воспоминаний о том, каким Риддл был во время учёбы в Хогвартсе, — продолжал Дамблдор, укладывая почерневшую ладонь на Омут памяти. — Лишь немногие из тех, кто знал его в ту пору, готовы были хоть что-то о нём рассказать, в большинстве своём они оказались слишком запуганными. Всё, что я знаю, было получено мной уже после того, как он покинул Хогвартс, и потребовало кропотливой работы: нужно было найти людей, которых можно разговорить хотя бы хитростью, отыскать старые документы, опросить свидетелей — и магглов, и волшебников.       Те, кого мне удалось склонить к беседе, рассказали, что Риддл был одержим своей родословной. Да оно и понятно — Риддл вырос в сиротском приюте и, естественно, стремился узнать, как он туда попал. Он тщетно пытался найти какие-либо следы Тома Риддла Старшего — на щитах Зала Славы, в списках прежних старост школы, даже в книгах по истории волшебства. В конце концов ему пришлось смириться с мыслью, что его отец никогда в Хогвартсе не учился. Думаю, тогда-то он и отказался от прежнего имени, выдумал лорда Волдеморта и занялся исследованием материнской линии. Если ты помнишь, он считал, что его мать не могла быть волшебницей, поскольку она не устояла перед постыдной человеческой слабостью — перед смертью.       Риддл мог опереться на одно-единственное имя — Марволо. От приютского начальства он знал, что так звали отца его матери. После долгого изучения старых, посвящённых родословным волшебников книг он выяснил, что у рода Слизерина существуют потомки. В шестнадцатилетнем возрасте, летом, он оставил сиротский приют, в который всегда возвращался на каникулы, и отправился на поиски своих родственников, Гонтов. А теперь, Гарри, если ты встанешь…       Дамблдор поднялся, и Гарри снова увидел в его руке хрустальный флакончик, заполненный взвихрённой жемчужной жидкостью — субстанцией памяти. Гарри зацепился за слова о шестнадцатилетии. Значит именно тогда с Томом что-то произошло и его заточили в дневник. Может, Волдеморт захватил его тело почти так же, как когда-то захватил тело профессора Квиррела? А директор не знает об этом и думает, что Волдеморт — это Том. — То, что мне удалось раздобыть этот экземпляр, большая удача, — сказал Дамблдор, выливая мерцающее содержимое флакончика в Омут памяти. — Ты и сам поймёшь это, когда мы его испробуем. Ну что же, начали?       Гарри подступил к каменной чаше и послушно нагнулся, окунув лицо в воспоминания; его охватило знакомое чувство падения в пустоту, затем в почти непроглядной темноте он опустился на каменный пол.       Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где он, а тем временем и Дамблдор приземлился рядом с ним. В доме Гонтов было необычайно грязно — грязнее места Гарри ещё никогда не видел. Потолок покрывала плотная паутина, пол — глубоко въевшаяся сажа; на столе вперемешку с кучей немытых мисок и плошек валялись заплесневелые и гниющие объедки. Единственный свет давала оплывшая свеча, стоявшая у ног мужчины, чьи волосы и борода отросли до такой длины, что ни глаз его, ни рта Гарри различить не сумел. Мужчина сидел, обмякнув, в кресле у очага, и на миг Гарри почудилось, что он мёртв. Но тут кто-то громко постучал в дверь, мужчина дёрнулся, просыпаясь, и поднял правую руку с зажатой в ней волшебной палочкой и левую — с коротким ножом.       Дверь со скрипом отворилась. На пороге, держа перед собой старомодный фонарь, стоял подросток, которого Гарри мгновенно узнал: высокий, бледный, темноволосый и красивый — Том, что словно выглядел чуть старше, чем был, когда Гарри впервые увидел его.       Взгляд Тома медленно прошёлся по лачуге и остановился на сидевшем в кресле мужчине. Несколько секунд они вглядывались друг в друга, затем мужчина, покачиваясь, поднялся на ноги, отчего по полу с дребезгом и звоном покатились стоявшие у кресла пустые бутылки. — ТЫ! — взревел мужчина. — ТЫ! И он, взмахнув ножом и волшебной палочкой, бросился на Риддла. — Стой!— произнёс Том на парселтанге и у Гарри от этого звука мурашки пробежали по телу.       Мужчина затормозил и врезался в стол — на пол посыпалась заросшая плесенью посуда. Повисло долгое молчание, гость и хозяин разглядывали друг друга. Нарушил молчание хозяин: — Ты говоришь на нём? — Да, я на нём говорю, — ответил Том и Гарри, донельзя смущённый своей реакцией, постарался сосредоточиться на их словах.       Том вступил в комнату, отпустив дверь, и та захлопнулась за ним. Гарри невольно восхитился — Том был абсолютно бесстрашен, в то время как ему самому даже в воспоминании было не по себе от сумасшедшего и агрессивного Морфина. Лицо Тома выражало лишь отвращение и разочарование. — Где Марволо? — спросил он. — Умер, — ответил хозяин дома. — Умер много лет назад, а то как же? Том… или Волдеморт нахмурился. Гарри не мог точно определить, изменилось ли в нём что-то и кто сейчас перед ним. — Кто же тогда ты? — Морфин, кто же ещё? — Сын Марволо? — Ясное дело, сын, а…       Морфин отбросил волосы с грязной физиономии, чтобы получше вглядеться в Тома, и Гарри увидел на пальце его правой руки кольцо с чёрным камнем. — А я тебя за маггла принял, — прошептал Морфин. — Здорово ты на того маггла смахиваешь. — Какого маггла? — резко спросил Том. — Маггла, в которого сестра моя втюрилась, он тут в большом доме при дороге живёт, — сказал Морфин и неожиданно сплюнул на пол между собой и гостем. — Ты на него здорово похож. На Риддла. Только он теперь постарше будет, нет? Постарше тебя, коли присмотреться…       Вид у Морфина был слегка пьяноватый, его пошатывало, чтобы удержаться на ногах, он цеплялся за край стола. — Он, понимаешь, вернулся, — глупо прибавил Морфин.       Том пристально смотрел на Морфина, словно пытаясь оценить, на что тот способен. Затем он придвинулся поближе к Морфину и спросил: — Значит, Риддл вернулся? — Ага, бросил её, и правильно, гнида такая, мужа ей подавай! — сказал Морфин и снова плюнул на пол. — Обобрала нас, понял, перед тем как сбежать! Где медальон-то, а, медальон Слизеринов, где он?       Том не ответил. Морфин снова распалился, взмахнул ножом и закричал: — Осрамила нас, мелкая потаскуха! А ты-то кто таков, заявился сюда, с вопросами лезешь? Всё уж кончилось, нет, что ли?.. Всё кончилось…       Он глянул в сторону, покачнулся, а Том шагнул вперёд. И едва он это сделал, как наступила неестественная тьма, поглотившая и фонарь Тома, и свечу Морфина, поглотившая всё…       Пальцы Дамблдора крепко стиснули локоть Гарри, и оба снова всплыли в настоящее. После непроглядного мрака мягкий, золотистый свет кабинета Дамблдора показался Гарри ослепительным. — И это всё? — неуверенно начал Гарри. — Почему вдруг стало темно, что случилось? — Потому что начиная с этого мгновения Морфин ничего больше не помнил, — ответил Дамблдор, жестом предлагая Гарри вернуться в кресло. — Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что валяется на полу, совсем один. А перстень Марволо исчез.       Тем временем по главной улице деревушки Литтл-Хэнглтон уже бежала служанка, крича, что в гостиной большого дома лежат три трупа: Том Риддл Старший, его мать и отец.       Власти маглов недоумевали. Насколько мне известно, они и до сих пор не знают, от чего умерли Риддлы, — заклятие Авада Кедавра, как правило, никаких следов не оставляет… Исключение сидит передо мной, — прибавил Дамблдор, кивком указав на шрам Гарри. — С другой стороны, в Министерстве мгновенно поняли, что убийство совершено волшебником. Кроме того, там знали, что всего через Долину от дома Риддлов проживает заклятый враг магглов, уже сидевший однажды в тюрьме за нападение на одного из убитых.       И потому Министерство вызвало Морфина. Допрашивать его, применять сыворотку правды или легилименцию не было никакой необходимости. Он сразу с гордостью признался в убийстве, сообщив подробности, которые мог знать лишь виновник этого преступления. Он рад, сказал Морфин, что перебил этих магглов, он много лет дожидался такой возможности. Морфин сдал свою волшебную палочку, и сразу стало ясно, что Риддлы убиты с её помощью. Затем он, не оказав сопротивления, позволил отправить себя в Азкабан. Только одно его и беспокоило — пропавший перстень отца. «Он убьёт меня, — снова и снова повторял своим тюремщикам Морфин. — Убьёт за то, что я потерял кольцо». Судя по всему, ничего другого он так никогда и не сказал. Морфин провёл остаток дней в Азкабане, оплакивая утрату последнего наследия Марволо, и был похоронен вблизи тюрьмы, рядом с другими скончавшимися в её стенах несчастными. — Выходит, Тот-кого-нельзя-называть похитил палочку Морфина и воспользовался ею? — спросил Гарри, выпрямляясь в кресле под разочарованным взглядом директора. Он пытался подавить возникшее в душе странное тёмное удовлетворение. Марволо и Морфин поплатились за то, что делали с Меропой. — Волдеморт, Гарри. Совершенно верно, — ответил Дамблдор. — Воспоминаний, которые могли бы подтвердить это, у меня нет, но, думаю, мы вправе считать, что так оно и было. Волдеморт оглушил своего дядю заклинанием, забрал его волшебную палочку и пересёк долину, направившись в «большой дом при дороге». Там он убил маггла, который бросил его мать, да заодно уж и своих дедушку с бабушкой, тоже магглов, уничтожив последних представителей презренного рода Риддлов и отомстив отцу, который не желал его знать. Затем вернулся в лачугу Гонтов, произвёл довольно сложную магическую процедуру, населившую разум его дяди ложными воспоминаниями, бросил волшебную палочку Морфина рядом с её лежавшим в беспамятстве владельцем, прикарманил древнее кольцо и удалился.       Гарри смог удержаться от быстрого взгляда на столик, где занятие назад лежало то самое кольцо, которое на этот раз «прикарманил» сам Дамблдор. — А Морфин так никогда и не понял, что ни в чём не виноват? — Гарри был поражён способностями Волдеморта в столь юном возрасте — даже Гермиона не смогла бы совершить подобное колдовство. Но ещё больше ему было не по себе, что в магическом мире тебе могут просто создать ложные воспоминания, а ты даже и не заметишь. Если Волдеморт был так харизматичен и могущественнен, как утверждает директор, то с одним этим мог уже обмануть половину Британии. Что же случилось, что он начал открытую войну вместо того, чтобы незаметно взобраться на вершину? — Никогда, — подтвердил Дамблдор. — Он, как я уже сказал, сделал признание, полное и хвастливое. — Но настоящие воспоминания всё время оставались при нём? — Верно, но, чтобы вытащить их из него, требовалась трудоёмкая и искусная легилименция, — сказал Дамблдор, — а кому пришло бы в голову лезть в сознание Морфина, уже признавшегося в преступлении? Впрочем, в последние недели его жизни мне удалось добиться свидания с ним, к тому времени я уже пытался выяснить как можно больше о прошлом Волдеморта. Я хоть и с трудом, но извлёк из него настоящие воспоминания, а увидев их, попытался добиться его освобождения из Азкабана. Однако прежде чем Министерство успело принять решение, Морфин умер. — Но он же был в то время несовершеннолетним, так? Я думал, в Министерстве умеют обнаруживать магические действия несовершеннолетних. — Ты совершенно прав, магические действия они обнаруживать умеют, однако не тех, кто их совершает, — развёл руками Дамблдор. — В любом случае, каким бы ни был Морфин, он не заслужил такой смерти — в тюрьме, обвинённым в убийстве, которого не совершал. Однако час уже поздний, а я хочу, чтобы ты, прежде чем мы разойдёмся, посмотрел ещё одно воспоминание…       Дамблдор извлёк из внутреннего кармана новый флакончик, и Гарри сразу вспомнил слова директора о том, что это воспоминание самое важное из всех, какие ему удалось собрать. Гарри отметил, что содержимое флакончика выливается в Омут памяти неохотно, как будто оно слегка загустело — может быть, и воспоминания скисают? — Это не займёт много времени, — сказал Дамблдор, опорожнив наконец флакон. — Ты и опомниться не успеешь, как мы вернёмся назад. Ну что же, ещё один нырок в Омут памяти…       И Гарри вновь провалился под серебристую поверхность, на этот раз приземлившись перед человеком, которого сразу узнал.       То был гораздо более молодой Гораций Слагхорн с густыми, блестящими соломенными волосами и чуть золотистыми усами, что были поменьше, чем сейчас. Маленькие ступни Слагхорна покоились на бархатном пуфике, он сидел, откинувшись на высокую спинку уютного кресла, одна его рука сжимала винный бокальчик, другая перебирала в коробке засахаренные дольки ананаса.       Когда рядом с ним возник Дамблдор, Гарри огляделся по сторонам и понял, что они очутились в кабинете Слагхорна. Вокруг хозяина кабинета расположилось с полдюжины подростков, сиденья у всех были пониже и пожёстче, чем у Слагхорна. Тома Гарри узнал сразу. Он был и красивее прочих мальчиков, и вид имел наиболее непринуждённый. Правая рука Тома привольно лежала на подлокотнике его кресла; Гарри с внезапным потрясением увидел на ней золотое кольцо с чёрным камнем — перстень Марволо: Том уже убил своего отца. — Сэр, а правда ли, что профессор Вилкост уходит в отставку? — спросил тот. — Том, Том, даже если бы я знал это, то был бы не вправе сказать вам, — ответил Слагхорн, укоризненно поводя пальцем с прилипшими сахарными крошками. Впрочем, впечатление, оставленное этим выговором, было отчасти подпорчено тем, что профессор тут же и подмигнул. — Должен признаться, я был бы не прочь выяснить, откуда вы черпаете ваши сведения, юноша; вам известно больше, чем половине преподавателей.       Том мягко, обворожительно улыбнулся и Гарри поспешил отвести глаза, а остальные мальчики рассмеялись, бросая на него восхищённые взгляды. — Что до вашей сверхъестественной способности узнавать то, чего вам знать не положено, равно как и до осмотрительной лести, с коей вы обращаетесь к людям, от которых многое зависит… Кстати, спасибо за ананасы, вы совершенно правы, это моё любимое…       Кто-то из мальчиков снова захихикал, но тут произошло нечто странное. Всю комнату вдруг заволокло плотным белым туманом, в котором Гарри ничего, кроме лица стоявшего рядом с ним Дамблдора, различить не мог. Затем в тумане грянул неестественно громкий голос Слагхорна: …и пойдёте по дурной дорожке, юноша, попомните мои слова.       Туман развеялся так же внезапно, как появился, при этом никто о нём ни словом не обмолвился, как будто ничего необычного и не случилось. Гарри в замешательстве оглядел кабинет, маленькие золотые часы, стоявшие на письменном столе Слагхорна, отзвенели одиннадцать. — Батюшки мои, неужто так поздно? — удивился Слагхорн. — Вам лучше идти, юноши, а то наживёте неприятности. Лестрейндж, я рассчитываю получить от вас завтра утром письменную работу, иначе мне придётся оставить вас после уроков. То же относится и к вам, Эйвери.       Пока студенты покидали кабинет, Слагхорн выбрался из кресла и перенёс пустой бокал на письменный стол. Том, впрочем, уходить не спешил. Гарри видел, что мешкает он намеренно, желая остаться со Слагхорном наедине. — Живее, Том, — сказал Слагхорн, обернувшись и обнаружив, что тот всё ещё здесь. — Вы же не хотите, чтобы вас в неположенное время застали вне спальни, вы всё-таки староста… — Сэр, я хотел спросить вас кое о чём. — Так спрашивайте, мой мальчик, спрашивайте… — Сэр, я хотел бы знать, что вам известно о… о хоркруксах?       И снова произошло то же самое: комнату наполнил густой туман, в котором Гарри не видел ни Слагхорна, ни Тома — лишь Дамблдора, безмятежно улыбавшегося, стоя с ним рядом. И снова, совсем как в прошлый раз, грянул голос Слагхорна: — Я не знаю о хоркруксах ничего, а если бы и знал, вам не сказал бы! А теперь немедленно убирайтесь отсюда и постарайтесь, чтобы я от вас ничего о них больше не слышал! — Ну вот и всё, — спокойно сказал Дамблдор. — Пора возвращаться.       Секунду спустя ноги Гарри ударились об пол — он снова стоял на ковре перед столом Дамблдора. — И всё? — тупо спросил он.       Дамблдор говорил, что это важнейшее воспоминание, а Гарри не понимал, что в нём особенного. Да, конечно, туман и то, что никто его, судя по всему, не заметил, — всё это странно, но больше вроде бы ничего и не произошло, разве что Том задал вопрос и не смог получить на него ответа. — Как ты, вероятно, заметил, — сказал, усаживаясь за стол, Дамблдор, — эти воспоминания немного подправлены. — Подправлены? — повторил, тоже усаживаясь, Гарри. — Вне всяких сомнений, — подтвердил Дамблдор. — Профессор Слагхорн успел поработать над собственной памятью. — Но зачем? — Думаю, причина в том, что он стыдится этих воспоминаний, — ответил Дамблдор. — Он постарался переделать свою память и, чтобы предстать в более выгодном свете, затёр те её участки, которые не хочет мне показывать. Проделано это, как ты мог заметить, довольно топорно, но оно и к лучшему, поскольку доказывает, что подлинные воспоминания всё ещё целы, они лишь прикрыты переделками. И потому я в первый раз даю тебе домашнее задание, Гарри. Ты должен уговорить профессора Слагхорна показать свои подлинные воспоминания — они, несомненно, станут для нас самым важным источником сведений.       Гарри смотрел на Дамблдора во все глаза. — Но, простите, сэр, — сказал он, стараясь, чтобы голос его прозвучал как можно уважительнее, — зачем вам я? Вы же можете использовать легилименцию… или сыворотку правды… — Профессор Слагхорн — волшебник весьма одарённый, он наверняка предвидел обе эти возможности, — сказал Дамблдор. — Его способности по части окклюменции намного превышают те, какими обладал несчастный Морфин Гонт. Я бы очень удивился, если бы всякий раз, как я принуждал профессора пропустить меня в свою память, он не принимал бы средства против сыворотки правды. Нет, думаю, было бы глупо пытаться силой вытянуть из профессора Слагхорна истину, это принесёт больше вреда, чем пользы, к тому же я не хочу, чтобы он сбежал из Хогвартса. Однако у него, как и у всех нас, есть свои слабости, и я уверен, что ты единственный, кто может пробить его оборону. Нам совершенно необходимо проникнуть в его память, Гарри… А насколько это важно, мы сможем узнать, лишь ознакомившись с нею. И потому удачи тебе… и спокойной ночи.       Гарри, немного ошеломлённый столь внезапным прощанием, поднялся из кресла. — Профессор, но у меня ещё остались вопросы. — О, все вопросы на следующем занятии, мой мальчик, сейчас и вправду слишком поздно. — Спокойной ночи, сэр.       Дамблдор даже не позволил ему спросить что такое хоркруксы. Это настолько запретное знание, что Слагхорн изменил свои воспоминания, а Гарри должен их заполучить даже не зная, о чём именно расспрашивает? Растерянный, он спустился по винтовой лестнице в коридор и пошёл в сторону башни Гриффиндора. Ему нужно было хорошенько обдумать увиденное, а ещё расспросить Гермиону о хоркруксах и, если она не знает, посетить библиотеку.

***

      Уже на повороте к башне перед ним внезапно возник силуэт Драко Малфоя. Гарри вздрогнул и остановился, непонимающе уставившись на высокую фигуру. Малфой молчал и немного жутко улыбался, глаза его отражали мерцавшее пламя ближайшего к ним факела. — Малфой? — Гарри невольно сделал пол шага назад и осмотрелся. Крэбба и Гойла рядом определённо не было. Наверное, Малфой хотел запугать его за то, что Гарри застал его плачущим, и постыдился брать для этого подмогу. — А я-то был уверен, ты сразу меня узнаешь, Гарри, — улыбка на тонких губах стала шире, и Малфой слегка склонил голову набок.       Почти та же слизеринская форменная мантия, такой же значок старосты на ней, такое же выражение лица… Гарри не почувствовал того самого окрыляющего облегчения, что было в прошлые разы. Не испытал искрящейся радости, что получил ещё один шанс увидеть его вновь. Сейчас он испытывал только страх, который отчаянно не хотел выдавать. — Том, — полузадушеным шёпотом будто сами собой произнесли его губы. — Скучал? — Том вдруг усмехнулся совсем не жутко, а мягко и обворожительно, прямо как в воспоминании Слагхорна. И даже лицо Драко Малфоя не могло испортить для Гарри эту улыбку. Но она не отменяла того, что он теперь знал о Томе. Видимо, выражение его лица и нервно стиснутые кулаки, во всех красках выдавали изменившееся отношение Гарри. Лицо Малфоя вдруг стало абсолютно пустым. — Ты боишься меня, — сухо произнёс Том. — Что успел наплести тебе этот старый маразматик?       Гарри быстро отвёл взгляд. В коридоре будто стало холоднее, он чувствовал себя окаченевшим. — Он показывал мне воспоминания, — севшим голосом выдавил из себя Гарри. Вся его уверенность в том, что при новой встрече он выспросит у Тома всю правду, испарилась без следа. Том был не просто талантливым, а пугающе сильным. Не просто смелым, а идущим напролом в собственном бесстрашии. Не просто целеустремлённым, а не брезгующим ступать по головам ради своих желаний. А несчастное детство Тома не подарило ему ни единой причины быть кем-то иным.       Гарри ведь даже не знал до конца, кто именно перед ним сейчас. Гарри не знал, чему и кому верить, куда бежать. В кабинет Дамблдора? Скорее всего, он не успеет даже развернуться, прежде чем на него обрушится заклятье. И это осознание будило в душе настоящую панику, в то время как Том лишь что-то старательно обдумывал. — Воспоминания можно подделать, — голос Тома всё ещё был убийственно спокоен. Он достал палочку Малфоя и начал задумчиво прокручивать её в руках, словно подтверждая мысли Гарри о его намерениях. — Я не думаю, что директор стал бы подделывать воспоминания о Нём на воспоминания о тебе, — укоризненно прошептал Гарри, не сумев сдержать горькую обиду, что просачивалась даже через страх.       Глаза Малфоя вспыхнули гневом, и он резко шагнул вперёд, хватая Гарри за руку и дёргая того на себя. Хотелось вырваться и сбежать прочь, но Гарри четко осознавал, что никуда не денется, пока ему не позволят. Он вдруг взмолился, чтобы Филч или кто-то из преподавателей вывернул из-за угла и заставил Тома отпустить его. Но нет, спустя пару мгновений Гарри толкнули за какую-то портьеру в пыльный затхлый проход, о существовании которого он даже не подозревал. Там было темно и негде развернуться, слишком тесно, чтобы стоять на достаточном расстоянии и он, прижатый спиной к стене, почти касался груди Тома своей и чувствовал его дыхание на своём лице. Сердце зашлось загнанной птицей и стало слишком жарко. Вот только в запахе Драко Малфоя не было ничего похожего на запах Тома. Какой-то тяжёлый древесный парфюм с ароматом хвои окутал Гарри, немного отрезвляя голову. — Этим воспоминаниям есть объяснение, Гарри, — в темноте шёпот почти не напоминал Малфоя и Гарри мог ярко представить лицо Тома. — Так объясни мне всё! — Не будучи под прицелом палочки, хоть и зная, что она наверняка всё ещё у Тома в руке, Гарри почувствовал себя смелее. Обида пробуждала злость, а страх и неуместное смущение отступали под натиском праведного негодования и жажды ответов. — Я не могу, — зашипели на него в ответ, опаляя горячим дыханием. — Ты не понимаешь, весь Замок подвластен Дамблдору: портреты, призраки, невидимые домовики, иногда даже сами стены непрерывно всё слышат и докладывают директору. Я не могу так рисковать. — Но ты обещал мне, — Гарри чувствовал, как его лицо исказилось гримасой разочарования и отчаяния, надеясь, что Том не способен видеть его в темноте. — Ты ничего мне не объясняешь, а потом удивляешься, что я верю Дамблдору, показывающему факты? — Искажённые факты. Поданные с нужной ему перспективы, с его оценкой и выводами? — в голосе Малфоя звучала горькая надломленная усмешка пополам с отвращением. — У меня есть дела поважнее, чем опровергать их. Я уже прошёл половину пути, чтобы одолеть Его и мне плевать на игры Дамблдора. Осталось совсем немного и ты сможешь помочь мне сделать следующий шаг. — Я не собираюсь больше помогать тебе, — выпалил Гарри. Наступила тяжёлая пауза и он нервно сглотнул в воцарившейся вязкой тишине, чувствуя, как слабеют ноги. — Как минимум, пока ты всё мне не объяснишь. Это какое-то безумие… — он запнулся, не в силах озвучить своё главное обвинение, спросить о Волдеморте, об убийстве Риддла старшего, о Морфине. Словно одно это разрушит всё до конца. — Где сейчас Драко Малфой? Тоже голодает на дне сундука под Империо?       Ответом ему был лёгкий смешок и Гарри окончательно было разозлился, но Том всё же озвучил: — Загорает где-то на берегу Франции. — Что? — Ты думаешь я такой жестокий монстр, Гарри? — вкрадчивый шёпот стал ближе и Гарри почувствовал, как чужая ладонь уверенно легла на его грудь, вжимая в стену сильнее. — Муди в сундуке держал Крауч младший, мне ничего не оставалось, как заставить того скрасить компанию старому Аврору, вызволять которого было бы слишком опасным. А сейчас миссис Малфой сама умоляла меня подменить её сыночку и даже обкорнала ему всю макушку для Оборотного. — Это из-за того, что Малфоя грозились убить? Он? — у Гарри впервые что-то сходилось и он знал, что не должен был чувствовать такого радостного облегчения. Все вокруг просто манипулируют им, используют в своих целях, ничего не давая взамен. Вечно он должен догадываться сам, словно пришёл сюда разгадывать загадки. Кровь кипела от адреналина, злости, этой нежелательной близости тела Малфоя, которого тут вообще быть не должно. — В том числе, — увиливающе, очень в стиле Дамблдора, ответил Том. — Это ничего не меняет. Либо ты рассказываешь всё сейчас, либо можешь ко мне больше не обращаться, — Гарри было уже плевать. Хочет помощи — пусть всё выкладывает. Или заколдовывает его и принуждает. Он слишком устал. — Ты же знаешь, что я не могу, — горячий яростный шёпот разрезал окружающую тишину, а чужая рука скомкала ткань его мантии в кулаке. — Я уже рассказал сейчас слишком много и не уверен, что моих чар достаточно для нашей безопасности.       Гарри даже не заметил, что тот накладывал какие-то чары. Покачав головой в темноте, он вздохнул поглубже и набрался смелости наощупь найти прохладное запястье Тома и с силой сжать его, заставляя выпустить свою мантию. — В таком случае, доброй ночи, Том, — выпалил Гарри и, пользуясь секундным замешательством, рванулся обратно в коридор, сразу пускаясь в позорное бегство. За поворотом он выхватил Плащ Трусости и накинул его на себя, дальше ступая тише и медленнее, хотя сердце колотилось как сумасшедшее, и, должно быть, его стук было слышно на весь коридор. Но осторожность оказалась лишней — за ним никто не последовал.