Трус, который выжил

      Теперь, после встречи в Комнате по требованию, Гарри продолжил хранить свою маленькую тайну с былым воодушевлением. Ладно, совсем не маленькую. Огромную. Он небезосновательно полагал, что был единственным человеком на свете, который знал, кем является Том. Единственным, кому тот мог доверить правду и это окрыляло. Хотя, вдали от Тома, Гарри часто осознавал, насколько неправильной была его реакция. Это всё ещё был человек (ну, или часть человека), ставший в дальнейшем Волдемортом. А значит, в нём были те же убеждения, способности, потенциал превратиться в сильнейшего тёмного мага современности, не чурающегося убийств и пыток. В конце-концов он почти стал тем Томом, что убил собственных родных, а затем, хоть и спустя много лет, родных Гарри. То, что его остановили обстоятельства в виде заточения, не меняло сам факт этой почти неизбежной вероятности. Гарри нельзя было забывать об этом, как бы хорошо ему не было рядом с ним. Как бы не утихали его страхи и сомнения, словно засыпая в чарующем уюте и спокойствии. И это ощущение дома, что сквозило отголосками нирваны, которую он испытал, стоило Волдеморту вселиться в его тело в Министерстве — оно не было естественным. Точнее нет, оно было самым естественным, что Гарри только доводилось испытать, словно Том всегда был для него родной, тихой гаванью. Но ведь само это не было чем-то нормальным? Гарри не ощущал подобного ни с друзьями, ни с Сириусом. Только с Томом и… Волдемортом. Так ведь не должно было быть? Но когда Том оказывался так близко как в Комнате по Требованию, когда Гарри даже просто вспоминал об этом, то в нём поднималось такое искрящееся ощущение лёгкости, что все сомнения уходили на второй план. И эти чувства пугали его куда меньше, чем возможность никогда их больше не испытать. Было ли это продолжением той странной связи, Гарри не знал и не хотел знать. Покуда всё продолжалось и не приносило никому вреда — имело ли это значение?       Замок теперь был полон Томом: его незримым присутствием, осторожными взглядами в Большом Зале, насмешливым изгибом губ Малфоя, его прямой спиной на уроках и лёгким наклоном головы. Пока Гарри просто шёл с урока на урок, смеялся с друзьями или обедал, он чувствовал себя в странной безопасности, даже большей, чем когда в Хогвартсе был директор. Замок дышал Томом, скрывал его силуэт в тени, подыгрывал его планам, защищал в Комнате по требованию его тайны. Иногда Гарри гадал: это просто он фоново чувствует Тома потому что так рад ему, потому что мечтал о подобном несколько лет или это действительно его особая магия? Мог ли единственный живой наследник Основателей пробуждать в Хогвартсе что-то древнее и могущественное? Как много секретов в нём ещё сокрыто, помимо чудовища Слизерина? Гарри было даже жаль, что он не может рассказать всё Гермионе.       Близился март, а в погоде особых перемен не замечалось, разве что она стала не только сырой, но и ветреной. К общей досаде, во всех гостиных появилось извещение, что следующая вылазка в Хогсмид отменяется. Особенно разозлился Рон Уизли, чей день рождения выпадал на эту субботу. Невилл и Гермиона считали отмену вполне закономерной — Кэти Белл всё ещё находилась в Мунго.       Гарри же в этот день ждало совсем иное развлечение — приглашение на следующий урок у Дамблдора пришло куда быстрее, чем он ожидал, вызывая опасения, не прознал ли директор что-то о Томе.       Торчавшая у винтовой лестницы горгулья отпрыгнула в сторону, едва услышав о шоколадных эклерах, и Гарри неспешно поднялся по движущимся ступеням и постучал в дверь. Часы в кабинете как раз начали отзванивать восемь. — Войдите, — отозвался Дамблдор. Гарри протянул руку, чтобы толкнуть дверь, но тут кто-то рывком открыл её изнутри. За дверью стояла профессор Трелони. — Ага! — вскричала она, театрально указав на Гарри, и, моргая, посмотрела на него сквозь толстые стёкла очков. — Так вот причина, по которой вы, Дамблдор, столь бесцеремонно вышвыриваете меня из кабинета!       Гарри непонимающе нахмурился, вид профессора Трелони напомнил ему о том, что не давало ему покоя, когда мысли не были заняты учёбой или Томом — о Снейпе и его роковой ошибке. — Сивилла, дорогая, — с лёгким раздражением сказал Дамблдор, — о том, чтобы бесцеремонно вышвыривать тебя, и речи не идёт, просто у нас с Гарри назначена встреча, и я действительно считаю, что дальнейшие разговоры по поводу… — Очень хорошо, — с глубокой обидой объявила профессор Трелони. — Если вы не желаете изгнать отсюда этого узурпатора, эту клячу, значит, так тому и быть… Возможно, мне удастся найти школу, где лучше оценят мои дарования…       Она протиснулась мимо Гарри и исчезла, спустившись по винтовой лестнице; слышно было, как она споткнулась на середине пути — Гарри догадался, что Трелони наступила на край одной из своих шалей. — Закрой, пожалуйста, дверь, Гарри, и садись, — устало сказал Дамблдор.       Гарри подчинился, отметив, пока усаживался на своё обычное место перед столом Дамблдора, что между ними снова стоит Омут памяти, а рядом — ещё два хрустальных флакончика, наполненных взвихрёнными воспоминаниями. — Профессор Трелони расстроена тем, что Флоренц делит с ней занятия? — осторожно спросил Гарри. — Расстроена, — ответил Дамблдор. — Прорицания обернулись для меня куда большими, чем я предвидел, хлопотами, хоть сам я никогда этот предмет не изучал. Я не могу попросить Флоренца вернуться в Лес, для которого он стал изгоем, и не могу попросить Сивиллу Трелони покинуть школу. Между нами, она и представления не имеет об опасностях, которые поджидают её за стенами замка. Она ведь не знает, что произнесла пророчество о тебе и Волдеморте, а просвещать её на этот счёт было бы, на мой взгляд, неразумным.       Дамблдор тяжело вздохнул и, прежде чем Гарри успел спросить о человеке, передавшем Пророчество, сказал: — Впрочем, мои сложности с преподавателями тебя не касаются. Нам нужно обсудить более важные темы. Но прежде всего, справился ли ты с заданием, которое я дал тебе на прошлом уроке? — Ну… — вымолвил Гарри и замолчал. Уроки аппарации, горы домашнего задания, попытки найти информацию о хоркруксах и продумать план действий — всё занимало много времени, а Слагхорн его старательно избегал. Появление Тома же и вовсе выбило его из колеи — на какое-то время Гарри напрочь забыл о каких-то заданиях, Дамблдоре, да и вообще, почти обо всём. — Я как-то спросил об этом профессора Слагхорна после урока Зельеварения, но он… э-э… мне отказал.       Наступило недолгое молчание. Гарри смотрел куда-то на краешек стола, но буквально заставил себя поднять взгляд, испытывая тревожное смятение и думая лишь об испуганном лице профессора Слагхорна. — Понятно, — сказал наконец Дамблдор, глядя на него поверх очков-половинок, отчего Гарри в который раз показалось, что его просвечивают рентгеном. — И ты считаешь, что сделал всё посильное? Что использовал всю свою изобретательность? Что в стараниях раздобыть это воспоминание исчерпал всё своё хитроумие? — Ну… — не зная что ответить, промямлил Гарри. Ему хотелось возмутиться, сказать, что для этих целей директору стоило поручить задание слизеринцу. Что Гарри не обязан ради него лгать и лебезить, обманывать доверие, чтобы выпытать информацию, подвергая жизнь человека опасности. Пусть даже та и должна, теоретически, спасти их всех от кары Волдеморта. Единственная попытка получить от Слагхорна воспоминания была довольно жалкой, но и принуждать того было жестоко. — Я пытался найти информацию о хоркруксах, чтобы придумать, как к нему подступиться с этим вопросом… — Тебе это удалось? — перебил его Дамблдор. — В общем-то, нет, сэр. — И это было логичным, постараться разузнать побольше о предмете обсуждения. Однако я был вправе надеяться, что я поставил задачу достаточно ясно и, даже не узнав ничего в библиотеке, ты вернёшься к её выполнению. Мне казалось, что я дал тебе понять, как необходимо нам это воспоминание. Более того, я постарался внушить тебе, что оно для нас важнее всех остальных, что без него мы попусту потратим время.       Жаркое, жгучее ощущение стыда опалило затылок Гарри и растеклось по всему телу. Дамблдор не повышал голоса, он даже не сердился, но холодное разочарование старого волшебника давило куда сильнее, чем крики Дурслей. Гарри понимал, что просто не должен был испытывать эти чувства. Он и вовсе не обязан был по первому требованию справляться с этой почти невыполнимой задачей, которую и взрослый-то не осилит без непростительных. Если это не Том Риддл, конечно. — Сэр, — разрываемый между стыдом и возмущением выдавил он, — дело не в том, что я не старался и вообще… Просто я не знал, как подступиться… Он был так напуган. — Ты тоже был напуган, защищая Философский камень и сражаясь с Волдемортом на кладбище, мой мальчик, — ответил Дамблдор. — Но я понимаю.       В кабинете снова повисло молчание, самое неуютное молчание, в какое Гарри случалось погружаться в присутствии Дамблдора. Оно длилось и длилось, нарушаемое лишь похрапыванием висящего над головой Дамблдора портрета Армандо Диппета. У Гарри было странное чувство, словно он стал меньше, немного усох с той минуты, как сюда вошёл.       Когда сносить молчание стало уже не по силам, Гарри подавил вздох и сказал: — Профессор Дамблдор, мне правда очень жаль. Я должен был приложить больше усилий… понять, что вы не попросили бы меня об этом, не будь оно по-настоящему важным. — Спасибо, что сказал это, Гарри, — негромко откликнулся Дамблдор. — Могу ли я надеяться, что в дальнейшем эта задача будет стоять у тебя на первом месте? Начиная с сегодняшнего вечера, наши с тобой встречи станут почти бессмысленными, если мы не получим воспоминаний Слагхорна. — Я постараюсь, сэр, — пообещал Гарри. — Значит, больше об этом говорить не стоит, — уже более добродушным тоном сказал Дамблдор, — а лучше заняться нашей историей — с того места, где мы остановились. Ты помнишь, где это было? — Да, сэр, — ответил Гарри. Копаться в постыдном и пугающем прошлом Волдеморта с таким видом, словно они на настоящем уроке, ему уже было немного не по себе. Гарри решил относиться к этому как к Истории магии, — Том Риддл убил своего отца, дедушку и бабушку, устроив всё так, что подозрения пали на его дядю Морфина. Потом он вернулся в Хогвартс и спросил… — Гарри замялся. — спросил профессора Слагхорна о хоркруксах. — Очень хорошо, — сказал Дамблдор. — Надеюсь, ты не забыл, как я на первом уроке говорил тебе, что нам придётся прибегнуть к догадкам и домыслам? — Да, сэр. — До сих пор, — полагаю, тут ты со мной согласишься, — я демонстрировал тебе более или менее надёжные источники сведений, на которых основывались мои умозаключения насчёт жизни Волдеморта до семнадцати лет. Однако теперь, — продолжал Дамблдор, — теперь всё становится более запутанным и туманным. Если отыскать свидетельства, относящиеся к юному Риддлу, было нелегко, то найти человека, готового поделиться воспоминаниями о мужчине по имени Волдеморт, почти невозможно. Собственно говоря, я сомневаюсь, что, помимо меня, есть на свете хоть одна живая душа, способная дать нам полный отчёт о том, как он жил после того, как покинул Хогвартс. Но у меня имеется пара последних воспоминаний, которыми я и хотел бы с тобой поделиться. — Дамблдор указал на поблёскивающие вблизи Омута памяти хрустальные флакончики. — А потом я был бы рад услышать твоё мнение о том, насколько правдоподобны сделанные мною выводы.       Гарри не верил, что Дамблдор так высоко ценит его мнение, скорее директор сильно полагался на его связь с Волдемортом, но та не давала о себе знать с того случая в Министерстве. И, пока Дамблдор, поднеся первый флакончик к свету, вглядывался в него, Гарри лишь нервно ёрзал в кресле. — Надеюсь, ты не устал погружаться в чужую память? Эти воспоминания особенно любопытны, именно эти два, — сказал Дамблдор. — Первое принадлежит совсем старенькому эльфу-домовику, служанке по имени Похлёба. Но прежде чем мы увидим то, что видела Похлёба, я вкратце перескажу тебе обстоятельства, при которых лорд Волдеморт покинул Хогвартс. Седьмой курс он завершил с высшими, как ты и мог бы ожидать, оценками по каждому сданному им предмету. Все его однокурсники ломали головы над тем, какой вид деятельности им избрать, выйдя из Хогвартса. Том Риддл был старостой, лучшим учеником, лауреатом Специальной премии за заслуги перед школой, и все ожидали от него чего-то особенно блестящего. По моим сведениям, кое-кто из учителей, в их числе и профессор Слагхорн, думал, что он пойдёт в Министерство магии, и предлагал организовать необходимые для этого встречи, познакомить его с полезными людьми. Риддл на всё отвечал отказом. И следующее, что узнали о нём преподаватели, — Волдеморт устроился на работу в «Горбин и Бэрк». — В «Горбин и Бэрк»? — ошеломлённо переспросил Гарри. — В «Горбин и Бэрк», — невозмутимо подтвердил Дамблдор. — Думаю, проникнув в память Похлёбы, ты поймёшь, чем привлёк его этот магазин. Но это была не первая работа, которую выбрал Волдеморт (в ту пору почти никто об этом не знал — я был одним из немногих, кому доверился тогдашний директор школы). Сначала Волдеморт обратился к профессору Диппету с вопросом, нельзя ли ему остаться преподавать в Хогвартсе. — Он хотел остаться здесь? Но почему? — осторожно спросил Гарри, ведомый вновь затянувшейся паузой в диалоге. Директор ожидал удивления и вопроса. — Думаю, причин было несколько, хотя профессору Диппету он ни одной из них не назвал, — ответил Дамблдор. — Первая и главная состояла в том, что Волдеморт привязался к школе сильнее, чем к любому живому существу. В Хогвартсе прошли его самые счастливые годы, школа была единственным местом, которое стало для него домом.       Гарри не ожидал этого услышать из уст директора, хоть сам и считал основной причиной. Он немного смутился — именно такие чувства и сам он питал к Хогвартсу, а у Тома и вовсе была с ним особая связь. — Во-вторых, наш замок — это оплот древней магии. Волдеморт проник во множество его тайн, которые большинству выпускников нашей школы и не снились. Но он понимал, должно быть, что в замке ещё остались нераскрытые тайны, кладези магии, из которых можно черпать и черпать.       И, в-третьих, став преподавателем, он получил бы влияние, огромную власть над юными волшебниками и чародеями. Возможно, эту идею он почерпнул у профессора Слагхорна, с которым у него сложились наилучшие отношения и который показал ему, каким влиянием может пользоваться преподаватель. Я и на миг не поверил бы, что Волдеморт собирался провести в Хогвартсе весь остаток своих дней, думаю, однако, что он видел в школе ещё и вербовочный пункт, место, в котором он сможет приступить к созданию своей армии. — Но он этой работы не получил, сэр? — Гарри на секунду представил себе Тома в роли профессора. Если даже Снейпу приходили валентинки, то по нему половина школы сходила бы с ума. Это было не тем, о чём можно безопасно размышлять в кабинете директора и Гарри спешно представил Волдеморта, что учит как правильно накладывать Круцио. — Нет, не получил. Профессор Диппет сказал ему, что восемнадцать — возраст для учителя слишком незрелый, но предложил спустя несколько лет снова подать такое ходатайство, если у Риддла ещё сохранится желание преподавать. — А как отнеслись к этому вы, сэр? — поколебавшись, спросил Гарри. — С огромной тревогой, — ответил Дамблдор. — Я отсоветовал Армандо брать его в преподаватели. Я не стал приводить доводы, о которых рассказал тебе, поскольку профессор Диппет очень любил Волдеморта и не сомневался в его честности. Просто я не хотел, чтобы лорд Волдеморт вернулся в нашу школу, да ещё и на пост, который дал бы ему власть. — А что он хотел преподавать, сэр? — спросил Гарри, хоть и не сомневался в ответе. — Защиту от Тёмных искусств. В то время её преподавала дама в летах, профессор Галатея Вилкост, проработавшая в Хогвартсе почти пятьдесят лет. Итак Волдеморт устроился в «Горбин и Бэрк», и все обожавшие его преподаватели твердили в один голос, что это бессмысленное расточительство, что такому блестящему молодому волшебнику не место в какой-то там лавке. Впрочем, Волдеморт не был простым продавцом. Вежливый, красивый, умный, он получил вскоре особую работу, из тех, что могут найтись только в таком заведении, как «Горбин и Бэрк». Этот магазин, как тебе известно, специализируется на продаже вещей, обладающих свойствами необычайными и мощными. Волдеморта посылали к людям, которых нужно было уговорить расстаться с тем или иным сокровищем, уступить их владельцам магазина для последующей продажи, и по всем свидетельствам, он вёл такие переговоры на редкость хорошо. — Не сомневаюсь, — сказал, не сумев сдержаться, Гарри. — Вот именно, — слабо улыбнувшись, откликнулся Дамблдор. — А теперь пора послушать домового эльфа Похлёбу состоявшую в прислугах у очень старой и очень богатой волшебницы по имени Хэпзиба Смит.       Дамблдор взмахнул волшебной палочкой, заставив пробку вылететь из флакона, и перелил бурлящую память в Омут, одновременно сказав: — Сначала ты, Гарри.       Гарри встал и в который раз склонился над зыблющимся, серебристым содержимым каменной чаши, коснувшись лицом его поверхности. Он провалился в тёмную пустоту и скоро очутился в какой-то гостиной, прямо перед необъятно толстой старой дамой в замысловатом рыжем парике и поблёскивающем розовом одеянии, которое придавало ей сходство с подтаявшим тортом-мороженым. Дама разглядывала себя в маленьком, усыпанном самоцветами зеркальце, нанося большой пуховкой румяна на свои и без того уже алые щёки, а самая крошечная и дряхлая из когда-либо виденных Гарри эльфов-домовиков зашнуровывала на её мясистых ногах тесноватые атласные домашние туфли. — Поторопись, Похлёба! — повелительно прикрикнула Хэпзиба. — Этот юноша сказал, что придёт в четыре, осталось всего несколько минут, а он никогда ещё не опаздывал!       Похлёба распрямилась, дама отложила пуховку. Макушка эльфа едва доставала до подушек кресла, в котором восседала Хэпзиба. — Как я выгляжу? — поинтересовалась Хэпзиба, поворачивая голову так и этак, чтобы под разными углами полюбоваться своим отражением в зеркале. — Прелестно, мадам, — пропищала Похлёба.       Звякнул дверной звонок, эльфийка и хозяйка дома подпрыгнули. — Скорее, скорее, Похлёба, это он! — вскричала Хэпзиба.       Домовушка суетливо засеменила из гостиной и, когда через пару минут возвратилась, за нею следовал молодой человек, который выглядел совсем как Том сейчас. Простой чёрный костюм, волосы отпущены чуть длиннее, чем в школе, а скулы стали острее — впрочем, ему всё это шло, он стал ещё красивее, чем прежде. Пройдя через битком набитую гостиную с лёгкостью, говорившей о том, что он не раз бывал здесь и прежде, молодой человек склонился над пухлой ладошкой Хэпзибы, коснувшись её губами. — Я принёс вам цветы, — тихо сказал он, извлекая невесть откуда букет роз.       Гарри знал, что всё это притворное ухаживание было частью его работы по выманиванию артефактов. Как и то, что перед ним не Том, а Волдеморт, уже убивший своих родственников. Но сходство было так очевидно, а заинтересованная, нежная улыбка так правдоподобна, что Гарри вдруг почувствовал сильное раздражение, пока та не исчезла с чужого лица. — Непослушный мальчишка, ну к чему это! — визгливо воскликнула старая Хэпзиба, хотя Гарри заметил стоявшую на ближайшем к ней столике пустую вазу. — Балуете вы старуху, Том… Садитесь, садитесь… Но где же Похлёба? Ага…       В гостиную торопливо вернулась домовушка, она притащила поднос с маленькими пирожными, который опустила близ локтя своей хозяйки. — Угощайтесь, Том, — сказала Хэпзиба. — Я знаю, что вам нравятся мои пирожные. Ну, как вы? Побледнели. Вас в вашем магазине заставляют слишком много работать, я это сто раз говорила…       Волдеморт машинально улыбнулся, Хэпзиба ответила ему жеманной улыбкой. — Итак, под каким же предлогом вы навестили меня сегодня? — хлопая ресницами, осведомилась она. — Мистер Бэрк хотел бы сделать вам выгодное предложение касательно доспехов гоблинской работы, — ответил Волдеморт. — Он полагает, что пятьсот галеонов будут более чем справедливой… — Нет-нет, не так быстро, иначе я подумаю, что вы приходите сюда только ради моих безделушек! — надула губы Хэпзиба. — Мне приказывают являться сюда ради них, — тихо произнёс Волдеморт. — Я всего лишь бедный служащий, мадам, и вынужден делать то, что мне велят. Мистер Бэрк просил узнать… — Ах-ах, мистер Бэрк, подумаешь! — взмахнув ладошкой, сказала Хэпзиба. — Я могу показать вам такое, чего мистер Бэрк и не видел ни разу! Вы умеете хранить тайны, Том? Пообещайте не говорить мистеру Бэрку о том, что у меня есть. Он мне покоя не даст, если узнает, что я показала вам эти вещицы, а я их не продам ни мистеру Бэрку, ни кому другому! Но вы, Том, вы способны увидеть в этих вещах их историю, а не одни галеоны, которые за них можно выручить… — Я буду рад увидеть всё, что пожелает показать мне мисс Хэпзиба, — негромко сказал Волдеморт, и Хэпзиба хихикнула, точно девица. Гарри сжал зубы плотнее, чтобы не скривиться при Дамблдоре от этой картины. — Сейчас велю Похлёбе принести их сюда… Похлёба, где ты? Я хочу показать мистеру Риддлу изысканнейшее из наших сокровищ… Впрочем, нет, принеси, раз уж идёшь туда, оба… — Прошу вас, мадам, — пропищала служанка, и Гарри увидел две стоящие одна на другой кожаные шкатулки, которые плыли по гостиной словно сами собой, хотя он понимал, что это крошечная Похлёба держит их на голове, пробираясь между столов, пуфиков и ножных скамеек. — Вот, — радостно объявила Хэпзиба, принимая от эльфа шкатулки. Она положила их себе на колени и приготовилась открыть верхнюю. — Думаю, вам это понравится, Том… О, если бы мои родные узнали, что я показываю их вам! Все они только об одном и мечтают — как бы их присвоить поскорее!       Хэпзиба подняла крышку шкатулки. Гарри шагнул вперёд, чтобы разглядеть её содержимое, и увидел маленькую золотую чашу с двумя ручками тонкой работы. — Вот интересно, знаете ли вы, что это такое, Том? Возьмите её, рассмотрите получше! — прошептала Хэпзиба.       Волдеморт протянул руку, взялся длинными пальцами за одну из ручек и извлёк чашу из её уютного шёлкового гнёздышка. Гарри показалось, что он заметил в тёмных глазах Волдеморта какой-то красный проблеск. Жадное выражение, застывшее на лице юноши, странно отражалось на физиономии Хэпзибы, даром что маленькие глазки её смотрели не отрываясь лишь на красавца-гостя. Гарри подумал, что, будь у неё шанс, она бы обменяла все свои сокровища на Тома. — Барсук, — пробормотал Волдеморт, вглядываясь в гравировку на чаше. — Так она принадлежала?.. — Хельге Хаффлпафф, как вам, умный вы мальчик, очень хорошо известно! — Хэпзиба, громко скрипнув корсетом, наклонилась и, подумать только, ущипнула его за худую щёку, вызывая в Гарри новую волну жгучего раздражения. — Я не говорила вам, что мы с ней состоим в дальнем родстве? Эта вещица передаётся в нашей семье из рук в руки уже многие годы. Красивая, правда? Считается, что в ней сокрыты самые разные силы, впрочем, досконально я это не проверяла, я просто храню её у себя, в тишине и покое…       Она вытянула чашу из длинных пальцев Волдеморта и аккуратно уложила обратно в шкатулку. Дама была слишком занята правильным её размещением, чтобы заметить тень, скользнувшую по лицу молодого человека, когда у него забрали чашу. — Ну так, — радостно вымолвила Хэпзиба, — где Похлёба? А, ты здесь! Возьми это.       Служанка покорно приняла шкатулку с чашей, а Хэпзиба занялась другой шкатулкой, более плоской, оставшейся лежать у неё на коленях. — Думаю, эта вещица понравится вам даже больше, Том, — прошептала она. — Наклонитесь немного, чтобы получше её рассмотреть… Разумеется, Бэрк знает, что она у меня, я её у него же и купила, и, смею сказать, он был бы рад снова заполучить эту вещь, когда меня не станет…       Старуха сдвинула изящную филигранную защёлку, откинула крышку шкатулки. Внутри на малиновом бархате покоился тяжёлый золотой медальон. На сей раз Волдеморт протянул к шкатулке руку, не дожидаясь приглашения. Он взял медальон и поднял его к свету, разглядывая. — Знак Слизерина, — тихо сказал он, вглядываясь в переливы света на богато изукрашенном, змеистом «S». — Правильно! — воскликнула Хэпзиба. Вид Волдеморта, зачарованно вглядывавшегося в медальон, доставлял ей, похоже, немалое наслаждение. — Я отдала бы за него руку или ногу, но не упустила бы, о нет, такое сокровище просто обязано находиться в моей коллекции. Бэрк, насколько я знаю, купил этот медальон у какой-то нищенки, укравшей его неведомо где, но понятия не имевшей о его подлинной ценности…       У Гарри на этих словах кольнуло что-то в груди, перед глазами возник образ Меропы, измождённой, замерзающей на зимних улицах Лондона, готовой отдать последнее, чтобы её ребёнок уцелел. И теперь ошибиться было уже невозможно: глаза Волдеморта полыхнули багрецом, и Гарри увидел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших цепочку медальона. — Бэрк наверняка заплатил ей гроши, а вещица попала ко мне… Красивая, правда? И опять-таки, какими только волшебными свойствами она не обладает, а я просто храню её в тишине и покое, вот и всё… Старая дама протянула руку к медальону.       На миг Гарри показалось, что Волдеморт не захочет отдать его, однако молодой человек позволил цепочке выскользнуть из его пальцев, и медальон вернулся на своё малиновое бархатное ложе. Этот медальон значил для Волдеморта всё, что он когда-то потерял, и Гарри чувствовал отголосок этих эмоций где-то глубоко внутри себя. — Ну что же, Том, дорогой, надеюсь, вам эти безделицы пришлись по вкусу!       Она взглянула гостю в лицо, и Гарри впервые увидел, как выцветает её глуповатая улыбка. — Вы хорошо себя чувствуете, дорогой? — О да, — тихо ответил Волдеморт. — Да, я чувствую себя превосходно… — А мне показалось… Впрочем, это, надо полагать, игра света… — заметно нервничая, сказала Хэпзиба. Гарри понял, что и она углядела мгновенный красный проблеск в глазах Волдеморта. — Похлеба, отнеси всё назад и запри… с обычными заклинаниями… — Пора уходить, Гарри, — негромко сказал Дамблдор, и, когда маленькая служанка, ковыляя, понесла шкатулки прочь из гостиной, оба они взлетели, пронзая забвение, вверх и вернулись в кабинет Дамблдора. — Хэпзиба Смит скончалась через два дня после этой сценки, — сказал Дамблдор, усаживаясь и указывая Гарри на кресло. — Министерство признало её домовика Похлёбу виновной в том, что она случайно поднесла хозяйке отравленное какао. — Ох, — вырвалось у Гарри. Его странно не трогала смерть пожилой ведьмы, но вот домовой эльф. Ему было ужасно жалко несчастную Похлёбу. Поступил бы Том так же ради медальона? Или нашёл бы другой способ заполучить его? — Я понимаю, что у тебя на уме, — сказал Дамблдор и Гарри невольно вздрогнул, сразу перестав думать о Томе. — Между этой смертью и смертью Риддлов, безусловно, имеется немалое сходство. В обоих случаях кто-то принимает на себя вину и превосходно помнит все обстоятельства смерти… — Похлёба призналась? — Она помнила, как насыпала в какао хозяйки что-то, оказавшееся не сахаром, а смертоносным, мало известным ядом, — ответил Дамблдор. — Было решено, что сделала она это не нарочно, а просто по причине старости и бестолковости… — Том Риддл изменил её память, точно так же, как память Морфина? — Гарри решил, что использовать имя Тома безопаснее, и, даже если директор заметит его мысли о Томе, то свяжет их с Волдемортом. А главное не будет разочаровано смотреть каждый раз, когда Гарри проявляет трусость, не произнося запретное имя вслух. — Да, я тоже пришёл к такому выводу, — сказал Дамблдор. — И так же как в случае Морфина, Министерство с готовностью обвинило Похлёбу… — Потому что она всего лишь домовый эльф, — сказал Гарри. — Совершенно верно, — согласился Дамблдор. — Она была стара, она призналась, что напутала с хозяйским питьём, а провести дальнейшее расследование никто в Министерстве не потрудился. Как и в случае Морфина, когда я отыскал Похлёбу и проник в её память, жить ей оставалось совсем недолго. Однако, кроме того, что Водеморт знал о чаше и медальоне, воспоминания старушки ничего не доказывают. Ко времени осуждения Похлёбы семейство Хэпзибы уже обнаружило пропажу двух её величайших сокровищ. Чтобы окончательно удостовериться в этом, её родичам потребовался немалый срок, поскольку у Хэпзибы было много тайников — она очень ревностно оберегала свою коллекцию. Но ещё до того, как они убедились, что чаша и медальон исчезли, продавец из магазина «Горбин и Бэрк», тот самый молодой человек, который с таким постоянством навещал Хэпзибу и так её очаровал, бросил работу и пропал. Куда он отправился, хозяева магазина не знали, его исчезновение удивило их не меньше, чем всех остальных. И больше никто Тома Риддла в течение очень долгого времени не видел и не слышал. А теперь, Гарри, — сказал Дамблдор, — если ты не против, я хотел бы обратить твоё внимание на некоторые моменты этой истории. Волдеморт совершил ещё одно убийство. Не знаю, было ли оно самым первым со времени гибели Риддлов, но думаю, что было. На этот раз, как ты видел, он убил не из мести, но ради выгоды. Он пожелал завладеть двумя баснословными сокровищами, которые показала ему несчастная, одураченная им старуха. И точно так же, как он обворовывал детей в сиротском приюте, как завладел кольцом своего дяди Морфина, точно так же он скрылся теперь с чашей и медальоном Хэпзибы. — Он рискнул ради них всем, — пробормотал Гарри. — Так и есть, — ответил Дамблдор. — Надеюсь, в своё время ты поймёшь, что значили для него эти вещи, однако, признай, не так уж трудно представить, что, по крайней мере, медальон он мог считать принадлежащим ему по праву. — Медальон — наверное, — согласился Гарри, — но зачем было брать и чашу? — Чаша принадлежала одной из основательниц Хогвартса, — сказал Дамблдор. — Думаю, Волдеморт всё ещё стремился попасть в школу и просто не устоял перед искушением присвоить вещь, которая так сильно пропитана её историей. Правда, были и иные причины… Надеюсь, скоро мне удастся продемонстрировать их тебе. А теперь давай займёмся самым последним (во всяком случае, до тех пор, пока ты не проникнешь в память профессора Слагхорна) из воспоминаний, которые я считал необходимым тебе показать. От воспоминаний Похлёбы его отделяют десять лет, и мы можем только догадываться, чем занимался все эти годы лорд Волдеморт…       Гарри снова поднялся из кресла, Дамблдор тем временем вылил в Омут памяти содержимое последнего флакона. — Кому оно принадлежит? — спросил Гарри. — Мне, — ответил Дамблдор.       Следом за Дамблдором Гарри нырнул в изменчивую серебристую гущу и приземлился в том же самом кабинете, который только что покинул. Здесь блаженно дремал на своём насесте Фоукс и сидел за столом Дамблдор, очень похожий на того, что стоял рядом с ним, только обе руки его были целыми, неповреждёнными, а лицо чуть менее морщинистым. Лишь одно и отличало нынешний кабинет от того, каким он был в прошлом, — за окном плыли в темноте, оседая на внешний выступ, голубоватые снежинки.       Немного помолодевший Дамблдор, казалось, ждал кого-то. И точно, через несколько мгновений после их появления в дверь стукнули, и он сказал: «Войдите». Гарри сдавленно ахнул. В комнату вошёл Волдеморт. Черты его были не теми, какие почти два года назад явились Гарри в большом каменном котле, в них было меньше змеиного, глаза пока ещё не так сильно отливали багрецом, да и само лицо не превратилось в маску. И всё же оно не было больше лицом красавца Тома Риддла. Это лицо казалось обожжённым, черты утратили резкость, стали словно восковыми, перекошенными; белки глаз теперь уже навсегда налились кровью, хотя зрачки и не превратились пока в узкие щели, какими (как было известно Гарри) им предстояло стать. Длинная чёрная мантия окутывала Волдеморта, а лицо его было таким же белым, как снег, поблёскивавший у него на плечах. Гарри, до этого уверенный, что причиной столь пугающего вида Волдеморта был ритуал воскрешения, ужаснулся. Том был прав, Волдеморт зашёл слишком далеко в своих опытах. Возможно, теряя рассудок, он не мог больше выносить в зеркале лицо, столь похожее на ненавистного отца-маггла и намеренно подвергал себя этим изменениям.       Сидевший за столом Дамблдор не выказал никаких признаков удивления. По-видимому, визит этот был обговорён заранее. — Добрый вечер, Том, — безмятежно сказал Дамблдор. — Не желаете присесть? — Спасибо, — ответил Волдеморт, усаживаясь в указанное Дамблдором кресло, то самое, судя по его виду, которое только что освободил в настоящем Гарри.  — Я слышал, вы стали директором школы, — прибавил он голосом чуть более высоким и холодным, чем прежде. — Достойный выбор. — Рад, что вы его одобряете, — улыбнулся Дамблдор. — Могу я предложить вам вина? — Буду лишь благодарен, — ответил Волдеморт. — Я проделал немалый путь. Дамблдор встал и подошёл к застеклённому шкафчику, где теперь хранил Омут памяти, — в то время в нём теснились бутылки. Вручив Волдеморту бокал с вином, он наполнил другой для себя и вернулся в кресло за письменным столом. — Итак, Том… чему обязан удовольствием?       Волдеморт ответил не сразу, для начала он просто отпил из бокала, предварительно покачав тот в длинных пальцах, и Гарри узнал этот жест. Ему было неприятно узнавать Тома таким. — Никто больше не называет меня Томом, — сказал он. — Теперь я известен под именем… — Я знаю имя, под которым вы теперь известны, — приятно улыбнувшись, произнёс Дамблдор. — Но для меня, боюсь, вы навсегда останетесь Томом Риддлом. Такова, увы, одна из неудобных особенностей старых учителей, им никогда не удаётся окончательно забыть, с чего начинали их юные подопечные.       Он поднял бокал повыше, словно провозглашая тост в честь Волдеморта, лицо которого осталось непроницаемым. Но Гарри чувствовал, что атмосфера в кабинете немного изменилась. Дамблдор не просто отказался использовать выбранное Волдемортом имя — он не позволил ему диктовать условия их встречи, и Гарри видел, что гость Дамблдора понял это. — Меня удивляет, что вы остаётесь здесь так долго, — немного помолчав, сказал Волдеморт. — Я всегда дивился тому, что такой волшебник, как вы, ни разу не пожелал покинуть эту школу. — Что ж, — по-прежнему улыбаясь, ответил Дамблдор, — для такого волшебника, как я, нет ничего более важного, чем возможность передавать другим древнее мастерство, помогать оттачивать юные умы. Если память мне не изменяет, учительство когда-то представлялось привлекательным и вам. — И всё ещё представляется, — сказал Волдеморт. — Просто я не могу понять, почему вы, волшебник, к которому так часто обращается за советами Министерство и которому дважды, насколько я знаю, предлагали занять пост Министра… — На деле таких предложений, если считать и самое последнее, было три, — сообщил Дамблдор. — Однако карьера министра никогда меня не привлекала. И это, я думаю, ещё одна наша общая черта.       Волдеморт, не улыбнувшись, склонил голову и снова приложился к бокалу с вином. Дамблдор не стал нарушать повисшего в кабинете молчания; с видом человека, предвкушающего нечто приятное, он ждал, когда заговорит Волдеморт.       Гарри вспомнил о буквально недавно озвученных директором причинах, почему Волдеморт мог хотеть остаться в Хогвартсе как можно дольше. И теперь он понимал, что Дамблдор озвучил и свои мотивы тоже. Влиять на неокрепшие умы юных магов, так же, как он влиял на самого Гарри с первого курса. Насаждение своих идей молодому поколению казалось им обоим более важным, чем временный пост Министра. — Я возвратился, — сказал наконец Волдеморт, — немного позже, чем ожидал профессор Диппет… но тем не менее возвратился, чтобы снова ходатайствовать о предоставлении мне должности, для которой он счёл меня когда-то слишком юным. Я пришёл, чтобы получить у вас разрешение вернуться в замок и стать преподавателем. Думаю, вы должны знать, что с тех пор, как я покинул школу, я увидел и совершил многое. Я могу показать и рассказать вашим ученикам такое, чего они ни от какого другого волшебника не получат.       Прежде чем ответить, Дамблдор некоторое время смотрел на Волдеморта поверх своего бокала. — Да, я определённо знаю, что вы, с тех пор как покинули нас, увидели и совершили многое, — негромко произнёс он. — Слухи о ваших достижениях, Том, добрались и до нашей старой школы. И мне было бы очень грустно, если бы они оказались хоть наполовину правдивыми.       Лицо Волдеморта оставалось бесстрастным. — Величие пробуждает зависть, — сказал он, — зависть рождает злобу, а злоба плодит ложь. Вы должны это знать, Дамблдор. — Так вы именуете то, что делаете, «величием»? — мягко спросил Дамблдор. — Разумеется, — ответил Волдеморт, и в глазах его, казалось, вспыхнуло красное пламя. — Я экспериментировал, я раздвинул границы магии дальше, чем это когда-либо удавалось… — Некоторых разновидностей магии, — негромко поправил его Дамблдор. — Некоторых. Что касается других, вы остаётесь… простите меня… прискорбно невежественным…       Волдеморт впервые улыбнулся. То была натянутая, плотоядная, злобная ухмылка, и угрозы в ней содержалось больше, чем в лютом взгляде. Гарри стало жутко, казалось, Волдеморт похоронил в себе всё, что когда-то делало его Томом Риддлом. — Это ваш давний довод, — мягко сказал он. — Ничто из увиденного мной в мире не подтверждает вашего знаменитого заявления, Дамблдор, что любовь куда сильнее моей разновидности магии. — Возможно, вы не там искали его подтверждения, — предположил Дамблдор. — Ну, а в таком случае, существует ли место лучше, чем Хогвартс, чтобы заново начать мои исследования? — сказал Волдеморт. — Вы позволите мне вернуться? Позволите поделиться знаниями с вашими учениками? Я отдам себя и все мои дарования в ваше распоряжение. Буду следовать вашим указаниям.       Дамблдор приподнял брови: — А кем станут те, кто уже следует вашим указаниям? Что произойдёт с людьми, которые называют себя — так, во всяком случае, уверяют слухи — Пожирателями смерти?       Гарри ясно увидел: Волдеморт не ожидал, что Дамблдору известно это название; глаза гостя вновь полыхнули красным, узкие ноздри раздулись. — Мои друзья, — ответил он после мгновенной паузы, — обойдутся и без меня, я в этом уверен. — Рад слышать, что вы называете их друзьями, — сказал Дамблдор. — У меня создалось впечатление, что они, скорее, прислужники. — Вы ошиблись, — заверил его Волдеморт. — Стало быть, если я загляну нынче ночью в «Кабанью голову», я не застану там целую компанию — Нотта, Розье, Мальсибера, Долохова, — ожидающую вас? И вправду, преданные друзья — проделать с вами неблизкий путь, да ещё в такую снежную ночь, лишь для того, чтобы пожелать вам удачи в попытках добиться преподавательского места!       Сомневаться не приходилось — точность сведений Дамблдора о том, в чьём обществе он путешествует, понравилась Волдеморту меньше всего остального, но он почти мгновенно овладел собой. — Вы, как и всегда, всеведущи, Дамблдор. — О нет, просто я дружу со здешним трактирщиком, — быстро ответил Дамблдор. — А теперь, Том… — Дамблдор опустил пустой бокал на стол и выпрямился в кресле, характерным жестом сведя вместе кончики пальцев, — …давайте-ка начистоту. Зачем вы явились сюда со своими приспешниками и просите о работе, которая, как мы оба знаем, вам не нужна?       Волдеморт изобразил холодное недоумение: — Не нужна? Напротив, Дамблдор, я очень хочу получить её. — О нет, вы хотите вернуться в Хогвартс, однако преподавать вам хочется ничуть не больше, чем в восемнадцать лет. Так чего же вы добиваетесь, Том? Почему бы вам просто не взять да и не попросить об этом?       Волдеморт презрительно усмехнулся: — Если вы не хотите дать мне эту работу… — Разумеется, не хочу, — сказал Дамблдор. — И не думаю, что вы хотя бы на миг тешили себя надеждой, что я захочу этого. Тем не менее, вы явились ко мне с просьбой, а это значит, что у вас должна быть какая-то цель.       Волдеморт встал. Теперь он меньше чем когда-либо походил на Тома Риддла, лицо его словно набухло от гнева. — Это ваше последнее слово? — Последнее, — ответил, также вставая, Дамблдор. — В таком случае нам больше не о чем говорить. — Нет, не о чем, — согласился Дамблдор, и на его лице появилось выражение великой печали. — Время, когда я мог напугать вас вспыхнувшим платяным шкафом или заставить расплатиться за ваши преступления, давно миновало, Том. Но я желал бы иметь такую возможность… желал бы…       Гарри знал — мало что могло быть более унизительным и болезненным для Тома Риддла, чем упоминание этого момента. Издёвка над тем, где он когда-то находился, кем был и чем занимался, будучи абсолютно нищим. Над тем, как легко было заставить ребёнка согласиться на любые условия. Один из поворотных моментов, научивших его не добродетели, а притворству и скрытности. С секунду Гарри не сомневался, что Волдеморт нападёт — его рука судорожно дёрнулась к карману, к волшебной палочке, но секунда эта прошла, Волдеморт повернулся, захлопнул за собой дверь и исчез.       Гарри почувствовал, как Дамблдор снова взял его за локоть, и миг спустя оба уже стояли почти на том же самом месте, вот только снега на закраине окна не было, да рука Дамблдора вновь почернела и помертвела. — Зачем? — немного обдумав увиденное, спросил Гарри, глядя Дамблдору в глаза. — Зачем он возвращался? Вы смогли это выяснить? — Кое-какие соображения у меня имелись, — ответил Дамблдор, — но не более того. — Какие же, сэр? — Об этом я скажу тебе, когда ты раздобудешь воспоминания профессора Слагхорна, — ответил Дамблдор. — Когда ты получишь этот последний кусочек складной картинки, всё, я надеюсь, прояснится… для нас обоих.       Гарри поджал губы, понимая, что без воспоминания ему намеренно не позволят узнать больше ничего существенного. Дамблдор подошёл к двери и открыл её, собираясь его выпроводить. — Он снова хотел преподавать Защиту от Тёмных искусств? Он так и не сказал… — О, разумеется, защиту, — ответил Дамблдор. — Доказательством тому служат последствия нашей недолгой встречи. Видишь ли, с тех пор как я отказался предоставить это место лорду Волдеморту, ни одному преподавателю защиты от Тёмных искусств продержаться у нас больше года не удавалось.       Всю следующую неделю Гарри ломал голову над тем, как уговорить Слагхорна поделиться своими подлинными воспоминаниями. Ни одна блестящая мысль его так и не озарила, но он всё равно задерживался после уроков зельеварения, надеясь загнать Слагхорна в угол. Правда профессор неизменно покидал подземелье с такой быстротой, что изловить его Гарри так ни разу и не удалось. Один раз даже Том не преминул насмешливо шепнуть ему: «Тебе не поймать старика Слагхорна, покуда он сам этого не захочет», выходя из класса. Дважды Гарри приходил и к кабинету Слагхорна, стучался в дверь, но ответа не получал, хотя при втором визите явственно расслышал, как быстро приглушили старый граммофон. Гермиона и Невилл разводили руками — разговорить или принудить любого профессора было бы практически невозможно. Ему ещё повезло, что это Слагхорн, а не Макгонагалл или Снейп.       К концу недели Гарри совсем отчаялся, и Том верно истолковал его молящие взгляды на ужине. Горошек на его полупустой тарелке вдруг зашевелился, вставая в ровные ряды букв и складываясь в слова: «Суббота. То же время. То же место.»       Облегчение тёплой волной растеклось по телу и Гарри поспешил склонить голову, пряча довольную улыбку. Когда он всё-таки обуздал эмоции и поднял взгляд, Драко Малфой невозмутимо общался за едой с Крэббом. С самого дня Святого Валентина Гарри ни разу больше не видел с ним рядом Пэнси Паркинсон.