Химия отторжения

Через полчаса я уже стояла на остановке в совершенно незнакомом районе города на окраине. Автобус тащился невыносимо медленно, увозя меня всё дальше от моего дома, вглубь спальных кварталов с серыми панельными домами-«кораблями». Я смотрела в окно на проплывающий мимо унылый пейзаж — голые черные деревья, грязный снег по обочинам — и чувствовала, как страх смешивается с отчаянной решимостью в тугой комок где-то под ребрами. Что я ей скажу? Как посмотрю в глаза? А вдруг она просто не откроет дверь? Или того хуже — вызовет полицию? От этой мысли по спине пробежал холодок. «Тольке не ее, потерять самого близкого человека из-за минутной слабости, это полное безумие с моей стороны», — эта мысль билась в голове как пульс раненого зверя. Да, именно так. Несмотря на все трудности последних дней, она оставалась для меня самым близким человеком во всей этой ледяной пустыне моей жизни. Автобус остановился на моей остановке с шипением открывшихся дверей. Я вышла на улицу. Номер дома — 42 — нашелся быстро благодаря тусклому свету единственного работающего фонаря. Обычная девятиэтажка с обшарпанным подъездом, запахом кошачьей мочи и сырости в тамбуре. Я вошла внутрь и начала подниматься по лестнице пешком, игнорируя лифт с его скрипучим предательством и тусклым светом лампочки внутри кабинки. С каждым этажом сердце стучало всё громче, отдаваясь болезненным эхом в ушах и горле. Третий... четвертый... седьмой... На восьмом этаже лестничный пролет заканчивался площадкой перед одной-единственной дверью — металлической дверью с номером 78. Я остановилась перед ней как вкопанная. Время словно замедлилось. Я стояла перед ней несколько минут (или часов?), собирая остатки мужества в кулак так же мучительно, как собирают последние капли воды из пересохшего колодца. Рука дрожала так сильно, что я боялась промахнуться мимо звонка или нажать на него слишком слабо. Вдохнув поглубже воздух, пахнущий пылью и хлоркой от соседской двери, словно перед прыжком в ледяную воду с обрыва, я все же нажала на кнопку звонка. Раздалась пронзительная трель — слишком громкая для этой тихой лестничной клетки — эхом прокатившаяся по всей квартире за дверью. Тишина. Она оглушала похлеще любого крика. Я позвонила снова, уже дольше и настойчивее, чувствуя, как отчаяние начинает подступать к горлу горьким комком слез. Снова тишина. «Её нет дома», — прошептал внутренний голос паники. «Она уехала собирать вещи». Отчаяние начало душить меня по-настоящему. Я уже была готова развернуться и уйти вниз по ступеням, признав своё окончательное поражение и крах всего мира, как вдруг по ту сторону двери послышались тихие шаги. Замок щелкнул дважды: сначала один раз для цепочки, затем второй для основного замка. Дверь медленно приоткрылась на ширину дверной цепочки... В образовавшейся щели я увидела её глаза. В них больше не было того дикого ужаса из школы. Сейчас в них плескалась лишь бесконечная усталость человека, который проиграл битву с самим собой и теперь просто хочет покоя, и настороженность загнанного в угол зверя. Мы смотрели друг на друга через узкую щель в тишине подъезда целую вечность. — Что ты здесь делаешь? — её голос был тихим и хриплым от волнения или слез (я молила небеса чтобы это было не о втором, не хочу чтобы она плакала). — Марина Игоревна... — мой голос сорвался на шепот сам собой. Слезы хлынули сами собой горячими ручьями по щекам, размывая её образ за дверью. — Пожалуйста... Не увольняйтесь... Я знаю про заявление... Я слышала... Это всё из-за меня... Простите меня за всё... За то утро... За поцелуй... За то, что я такая идиотка... Слова лились из меня неконтролируемым потоком вместе со слезами боли и страха потери. — Уходи, Катя, — прошептала она в ответ после долгой паузы, но не сделала попытки закрыть дверь или оттолкнуть меня взглядом окончательно. — Нет! — выкрикнула я почти истерично и уцепилась за край двери рукой с такой силой и побелевшими костяшками пальцев, будто от этого зависела моя жизнь и смерть одновременно. Я подалась вперед всем телом, почти касаясь носом щели между дверью и косяком. — Не прогоняйте меня! Вы не можете просто исчезнуть! Вы же обещали! Вы говорили мне про свет! Вы — единственный человек здесь, которому я не безразлична! Если вы уйдете из-за меня... если вы уйдете из-за того поцелуя... значит вы такая же трусиха! Вы ничем не лучше всех остальных! Я выпалила это на одном дыхании и замерла, испугавшись собственных слов до дрожи во всем теле. Её зрачки расширились от моих слов о трусости до размеров черной бездны во всю радужку глаза. В них мелькнула искра гнева или обиды — я не поняла точно что это было за чувство на самом деле. Но она не отвела взгляд и не закрыла дверь перед моим носом окончательно. Мы стояли так еще одно мучительное мгновение: я — рыдающая у её порога с занесенной для удара рукой правды (или оскорбления), и она — молчаливая статуя за стальной преградой двери. А потом она медленно моргнула один раз. И сделала то, чего я никак не ожидала: её рука потянулась к замку цепочки... Дверь приоткрылась чуть шире...