Крохотное обстоятельство

***

      — Я переезжаю к вам! — громогласно поставил хозяев в известность Юнги, переступая порог дома Чимина и Сокджина. Он решительно вкатил чемодан и скинул обувь, сразу продвигаясь в центр комнаты и плюхаясь на диван с наслаждением человека, который пробирался к ним на Чеджу не чартерным рейсом, а десятью пересадками в сомнительных странах — для соблюдения конспирации.       К сожалению, фееричную сцену появления не увидел никто, и огорчённый этим Юнги отправился на кухню опустошать холодильник. Голод не тётка, а голод беременного омеги, пусть и на очень маленьком сроке, с отягчением в виде стресса на фоне того, что беременность незапланированная, не тётка вдвойне, так что обычно следивший за фигурой и тщательно контролирующий собственный пушиночный вес Юнги не мог себя остановить. Он нашёл эклеры, холодные котлеты, маринованные огурцы и капусту, соусы, чеснок, хлеб, детское питание — всё это летело в рот со скоростью несчастья, неожиданно постучавшего в его двери в виде утреннего недомогания и последовавших за ним двух полосок на тесте — стремительно.       Первой мыслью было убить Тэхёна. Этот альфа обещал, божился, что не хочет детей. Юнги ему верил. Так глупо! И стоило Юнги расслабить булки и перестать сомневаться, как пожалуйста — наглые альфьи сперматозоиды прорвали опущенную броню, теперь в нём заложена бомба замедленного действия. Хотя что там прорывать-то, когда он сам всегда легко вёлся на «да ничё не случится, давай без защиты и с узлом, такой охуенчик будет, ты же на таблетосах», после Тэхён принимался целовать его ноги, а Юнги забывал обо всём на свете; и теперь Юнги, вчерашняя прима-балерина в сенсационной постановке «Жизель», вынужден взять паузу — мысль о том, чтобы сделать прерывание беременности, ему и в голову не пришла, он просто с ходу заявил руководителю труппы, что берёт отпуск на девять месяцев, вопросы были излишни.       Но и убивать будущего мужа он передумал, он придумал, кое-что более изощрённое. Мысли о мести подогревали аппетит, и Юнги сам не заметил, как опустошил холодильник. После он поймал своё отражение на дверце духовки и ужаснулся: лицо бледное, измождённое, зато бёдра будто раздались вширь, а талию он не нашёл — попробовал сомкнуть на ней пальцы и не смог; пусть они и раньше не смыкались, на его талии смыкались длинные пальцы Тэхёна, а собственные, омежьи, никогда, но Юнги решил, что он превращается в отвратительную хрюшку. Вспомнился Чимин и как он не помещался в дверной проём на последних месяцах, тогда Юнги смеялся, находя это милым, но вообразив себя на его месте, стало не смешно, стало грустно. Прощай, балет. Прощай, осиная талия. Прощай, спокойная жизнь… Юнги расчувствовался — расплакался, по-детски, с обидой размазывая слёзы и сопли по лицу, он сполз по стенке на пол, приземлился попой ровно в миску с водой Бама (спасибо Чонгуку за бдение за водным балансом своего пса, даже соседей терроризировал своей заботой), и стало ещё горше, вместе с тем — он разозлился.       Схватив миску, он закинул её куда подальше, матерясь и причитая, перебил часть посуды, оторвал кран, устроив фонтан, и только когда промок до трусов, почувствовал себя легче. По пути он вредно переворошил все подушки в гостиной и скинул картины со стен, разбросал цветы — потому что ну чего они стоят тут, благоухают, когда у Юнги горе? — и после отправился наверх. Обнаружен он был в ванне из пены где-то через час, когда семейство вернулось домой и нарвалось на разгром.       Но они не сразу поняли, что организатором семейного сердечного приступа является Мин Юнги.       Чимин решил, что их ограбили и нужно вызывать полицию. Ким Сокджин, быстро оценив характер беспорядков — никакого взлома, ничего не пропало на первый взгляд, а где-то наверху из колонок трагично играет «Призрак оперы», — зловеще произнёс, что это не ограбление, так что ноги полиции в его доме как не было, так и не будет, им вообще нужно покинуть Чеджу (мысленно добавил, что нужно лететь на Селестиал, ведь защиты лучше, чем там, не существует). Прижимающий к себе их общего сына Минджина Чимин даже без того, чтобы услышать название острова, понял, куда ветер дует. Он сразу побледнел и качнул головой: о Селестиале у него сложились самые неприятные впечатления, там он прожил одну маленькую горькую жизнь, возвращаться туда не хотел даже под страхом смерти, потому что «смерть» — это второе имя этого острова, рассадника мировой преступности. Чимин даже на фейковые похороны своего альфы туда не полетел когда-то и сейчас не собирался.       — С какой стати нам покидать Чеджу-до, Ким Сокджин? — заявил он бесстрашно. На самом деле, было страшно стоять посреди разворошённой гостиной и наблюдать за сломанными стеблями цветов, которые он только с утра нарвал в саду и расставил по вазам, но его кольнуло подозрение: — Ты что, снова занимаешься чем-то незаконным?       С тем же Селестиалом Сокджин завязал несколько лет назад. Ради Чимина, к слову. А теперь у него ресторан и размеренная семейная жизнь. И немного криминального бизнеса, но это большой секрет.       — Я? — натурально округлил глаза Джин. — Я сам никогда бы! — сказал он честно. Он действительно не планировал добавлять к бизнесу криминал, криминал приплыл к нему сам. Джину пришлось делать то, что он умеет лучше всего — взять его в свои руки. С помощником в виде альфы Чон Чонгука у них получился отличный тандем. Но Джин не врал Чимину. — Я же обещал бросить, я бросил.       Руки его, меж делом, вытаскивали пистолет с длинным дулом из-под дивана. Мини, решив, что это игрушка, захлопал в ладоши — как любой альфа, он был без ума от оружия. Как среднестатистический омега, Чимин оружие не любил; как травмированный — ненавидел. Это было условие — никакого огнестрела в его доме. Джин согласился. Вплоть до этого момента Чимин был уверен, что Джин с ним честен. Но как он мог забыть, что дуло — это продолжение рук альфы?       Глаза омеги округлились сами собой, чуть заблестели, выдавая его растерянность, это было похоже на плевок в душу от любимого, но Чимин тут же сморгнул признак слабости. Но Джин, конечно, заметил. Найти разочарование в самых красивых на свете глазах было похоже на перемалывание внутренностей в гигантской человеческой мясорубке, но он помнил, что должен быть сильнее этого. Если он станет цветочком, как просит того омега, то только гигантской Венериной мухоловкой, а не Мимозой стыдливой. И то, что он даже знает названия этих цветов, его коробило: он слишком размяк в семейной жизни, стал «каблуком», как однажды случайно ляпнул Джу, Джин тогда рассмеялся, считая это шуткой, сейчас — задумался. Глаза напротив просили мира, но забывали, что мир возможен только тогда, когда все сложат оружие. Джин попытался, сложил, и что он получил взамен? Жизнь признательного омеги подвесили на волоске, на такое Джин согласиться не мог.       — Вот значит как? — сглотнул Чимин, констатируя, и тут же перешёл на крик, закрывая уши ребёнка руками. — Тогда почему в наш дом ворвались?       — Потому что ты не позволяешь мне нас защитить!       Сокджин упорно продолжал настаивать, что им нужно укрепить «крепость»: поставить высокий забор по периметру, пустить ток по колючей проволоке, камеры через метр и, конечно, выставить охрану. Чимин на это закатывал глаза, аргументируя «что им тут охранять, наш мандариновый сад?», на что Джину крыть было нечем: если расскажет о потенциальной опасности, Чимин его выселит, а вещи раскидает по округе и поставит жирную точку, он может. Поэтому Джину пришлось сделать проще, всё ещё эффективно: он припрятал оружие по всему дому и даже организовал тайную комнату со внушительным арсеналом, коим собирался воспользоваться прямо сейчас. Джин знал, что своими действиями ставит под угрозу всё, чего они добились в совместном браке, но поступить иначе не мог. Безопасность его семьи — высший приоритет. Если придётся ради этого на глазах Чимина опустошить свой склад оружия, Джин пойдёт на это без сомнения. Со страхом (а ведь Джин никогда и ничего не боялся, до встречи с Чимином слова «страх» в словаре его чувств не существовало) потерять Чимина и Минджина навсегда ничто не сравнится — даже обида его омеги, которую Джин найдёт как исправить. К счастью, Сокджин — не каблук! — умеет расставлять приоритеты, поэтому Чимин пусть обижается.       — К разговору об этом, — Джин взвесил на ладони ствол, — давай позже вернёмся.       Чимин молча сжал пухлые губы, обида сковала грудную клетку и подступила к горлу неприятным комком. Перед ним всё ещё стоял его альфа, его муж, его любимый, и Чимин соврёт, если скажет, что тому не шло место на троне той империи, которую он ради Чимина и их сына оставил позади, но трон тот был сложен на костях, что до сих пор ужасало омегу. Он боялся, что однажды Джин решит вернуть себе былое величие, а ему с Мини придётся следовать за ним, как овцам, которых ведут на заклание — верная смерть. Чувствующий, как руки папы крепко на нём сжимаются, ребёнок крутился как юла — ему хотелось на руки к отцу и взять его «игрушку», чтобы пострелять. Чимин и понятия не имел, что в дни, когда альфа остаётся за старшего, он таскает их трёхлетку в тир, и Мини умеет стрелять. Мажет, но знает как снять с предохранителя и нажать на курок. С учётом того, что Чимин не приемлет даже игрушечных пестиков, ему знать этого не стоило. Конечно, Сокджин понимал, что однажды их ребёнок заговорит нормально и всё расскажет Чимину, но он предпочитал решать проблемы по мере их поступления. Главная проблема сейчас — его семья в опасности.       — Прошу, мой Асфодель, — переживающий за них Джин понимал, что для начала нужно спрятать их в безопасном месте, а такое можно было доверить только Чонгуку. — Идите хотя бы к Чонам пока!       Совершенно внезапно оба поняли, что у Чонов может быть похожая ситуация. Если так, то Джин знает откуда растут ноги, если нет — значит, это проделки кого-то, кто знал его раньше и снова нашёл. Оба варианта были одинаково опасны и не желаемы. Звонок Хосоку отсёк вариант о местных бандитах, а звонок от Тэхёна заставил испугаться ещё больше — его омега Юнги пропал.       — Джи, Он не отвечает на звонки. Хуже — его телефон выключен, и вообще был найден в канале, хуй знает что за канал и хуй знает, где он, — выдал тираду Тэхён. Он не был на громкой, но говорил так, что сжимающий в объятиях сына Чимин слышал каждое слово. — Я не знаю уже, где искать! В балетной хуете этой сказали, что он взял отпуск на девять месяцев, нормально вообще? Я уверен, за этим кто-то стоит. Может, снова русские? Решили отомстить, а? Бля, они мстительные, это по-любас, борисовские прихвостни. Я их всех акулам на корм покрошу, суки. — Прозванный Фури за свою жестокость и неукротимую ярость, благодаря которым умер не один человек, Ким Тэхён не был голословен. — И икрой ещё приманю пираний. Их же русской икрой! Будут плавать в ней и задыхаться, и истекать кровью, и пиздец им.       — Э-э, — протянул Сокджин, когда Тэхён на мгновение замолчал, чтобы отпить виски — в последние дни он только на нём и держался, в горло и кусок не лез от переживаний. До разговора Джин думал о худшем, а после — уже не мог не сложить дважды два: Юнги пропал, девять месяцев (назвал полное количество срока явно из-за присущей ему драматичности), погром в доме, к которому Юнги знает ключ-пароль и который знался как лучшее место, чтобы спрятаться от кого угодно, — всё вдруг сложилось, и он осторожно уточнил: — На девять месяцев?       Чимин ахнул, прижимая ладони ко рту. В это время музыка перестала играть, голос сверху, абсолютно знакомый, отдалённо орал:       — Умная колонка, включи этот трек, от которого, ну, становится легче! Я уже устал сопли ноздрёй выдувать.       Джин и Чимин переглянулись с пониманием, оба выдохнули. По изменившейся атмосфере Мини тоже понял, что всё хорошо, но когда он собрался убежать, был перехвачен омегой и передан на руки отцу, откуда руки альфы быстро пересадили его на собственные плечи. Пистолет тот заткнул за пояс, Чимин хотел бы, чтобы он его совсем выкинул, но знал наверняка, что с пушками Джин обращается лучше, чем с пылесосом, поэтому был уверен, что никакой стрельбы в доме не предвидится, пусть Мини и начал хныкать, когда понял, что не получит «бум».       — Тут всё в осколках, Мини, я вызову клининг, и потом сможешь бегать. А ты, Джин, пригляди за ним. И смотри, этому — ни слова о, — он изобразил руками круглый живот и просигнализировал глазами. «Этому» — это он о Тэхёне, любви к которому даже по прошествии нескольких лет не возникло.       — Почему? — прикрыв динамик рукой, шёпотом спросил Джин, продолжая вполуха слушать экспрессивный монолог Тэхёна. На самом деле, он и сам бы не рискнул рассказывать ему такую весть. Не потому что это не его дело, а потому что догадывался, как Тэ к этому отнесётся. Он знал его как облупленного. — Пусть заберёт этого психа, пока он наш дом не поджёг.       Наверху умная колонка спорила с Юнги, внизу Чимин — с Джином. Мини самозабвенно дёргал волосы отца и вертел его уши.       — Потому что если это правда, то Ю сам ему расскажет.       — Точно так же, как ты мне рассказал? — вздёрнул бровь Джин.       — Мне нужно было «раскопать» тебя из могилы, чтобы рассказать об этом? — прошипел взвинченный Чимин, пальцами изображая кавычки.       Столько лет прошло, а боль от той «шутки» до сих пор ранила. И ведь Чимин сердцем знал, что это неправда, но факты говорили об обратном, и он был безутешен. Делал вид — ради друзей, ради сына, ради лучшего будущего, — что он пережил это и счастлив, но по-настоящему счастлив он стал только тогда, когда Сокджин пришёл к нему и признался во всём. Больше Чимин его не отпускал. Миллион раз посылал его и ходил обиженным, хорохорился, соблазнял и не пускал в постель — вредил по мелочам, но был при этом предельно счастливым. И счастлив каждый день, потому что Ким Сокджин его истинный, и нет большего счастья, чем быть вместе и растить ребёнка. Это всегда было мечтой Чимина — быть любимым и любить. Но всё это не изменяло былых событий и, если было к месту, он без зазрения совести мог об этом напомнить. Вообще, Чимин больше всего на свете любил две вещи: выбешивать Джина и заставлять его чувствовать себя виноватым, каждое из этих состояний влекло к отменному сексу. Джин делал вид, что не понимает этой схемы и позволял своему омеге и обижать себя, и бесить — любовь такая штука.       Сейчас Джин лишь почти обиженно засопел, Чимин прав — он был обманут, и лишь Джина вина, что он не понял сразу, что месть была неуместна, нет никакого смысла наказывать сына, когда виноват его отец. Это как если бы кто-то из старых врагов решил навредить Минджину вместо Сокджина, особенно, когда последний прилюдно объявлен мертвецом. Бессмысленно.       — Короче, — чуть громче сказал Чимин, — чтобы и слова ему не вякнул. И успокой его, придумай что-нибудь. Например, что он написал нам сообщение, что уезжает на ретрит.       — Он уехал на ретрит! — тут же перебил братишку Джин. — Он написал нам и уехал.       Чимин хлопнул себя по лбу — он же не имел в виду рубить с плеча. Это был вариант, выданный наобум, экспромт, а не продуманная версия, но дурацкая услужливость Джина в желании успокоить Чимина иногда давала сбои.       — Что? — взревел Тэхён диким медведем. — Где этот ретрит? В какой части мира? И ты только сейчас говоришь об этом? Бля, я уже своих человечеков в Россию отправил.       — А ну тихо! — рявкнул Джин, заставляя его сразу замолкнуть. Каким бы злым ни был Тэ, брата он слушал беспрекословно. Не ожидавший такого Мини икнул и всхлипнул, Чимин, продолжая цокать, забрал его на руки и прикрыл уши, успокаивая. На мужа Чимин смотрел как на врага народа, Джин принялся отбалтываться: — Я не могу тебе сказать, где именно он. Ретрит — это не страна и не курорт, это термин. Место, где он восстанавливает силы.       — А чё с его силами? — забеспокоился Тэхён.       — Устал.       — Плясать устал — понятно. Мотаться по странам устал — понятно, — перечислял Тэхён с пониманием. А потом спросил вдруг, голос его звучал обиженно: — А я? От меня он тоже устал? Непонятно, бля.       — Вот вернётся, и спросишь, — прикрыв глаза, сказал Джин. Он тихо молился про себя, чтобы Тэхён не спросил, скинул ли им Юнги свою локацию. И что тогда делать? Врать брату не хотелось, но и стоящему напротив него Чимину, во взгляде которого читалось «только попробуй ляпнуть лишнее, и тебе это не понравится», он перечить не мог.       — Через девять месяцев? — с ужасом воскликнул Тэхён. Судя по всему, он никак не мог соединить всё воедино.       — Ты в храм сходи, помолись, — посоветовал Джин. — Может и раньше получится.       — Ты ща серьёзно, Джи?       — Серьёзнее некуда, — отрезал Джин. — Будешь бухать, убивать других и вообще — искать его, так он чисто из вредности продлит свой отпуск, — выдал Джин, и Чимин, удовлетворённо кивнув и показав пальцы вверх, побежал наверх.       — Ю не вредный! — обиженно прогундел Тэхён.       Сокджин был иного мнения, но согласился:       — Конечно, не вредный.       «Он просто выебонистый и мстительный, как ты», — но этого Сокджин вслух не сказал. Хотя вернее и не скажешь. Узнав о том, что старший брат жив, Тэхён обижался так, как умеют только очень мстительные, но самые любящие люди. Всполошённый, он примчался на Чеджу как ураган — растрёпанный, злой, с невидящими стеклянными глазами. Он должен был лично убедиться, что это не очередная жестокая шутка судьбы. Он ворвался в дом без стука, встал перед Сокджином как вкопанный и долго на него смотрел, а потом вдруг ударил. Пудовый кулак прошёлся по подбородку, у Джина треснула губа, но он принял это молча. Тэхён был разбит и собран заново, но не был человеком, который собирался драться с братом; всё, что он сказал — «Ты хоть понимаешь, что я тебя похоронил?» Джина заполнило не чувство стыда даже, желание закопать себя в землю живьём — ему ведь даже Чимин этих слов не говорил, наоборот, омега признался, что не верил. После младший взорвался, обрушился на Джина ругательствами, ядовитыми фразами, скрывающими слёзы облегчения; выговорившись, он махнул рукой и уехал, спалил склеп Джина, Джу сказал, дым стоял столбом, а после с его стороны начался тотальный игнор. И честно, лучше бы он маячил перед глазами и поносил Джина на чём свет стоит, но сам того не осознавая, Тэхён выбрал худший вариант мести. Это продолжалось долго, а закончилось разом. Не то, чтобы Джин планировал это намеренно, но ситуация сыграла в его пользу. Это была встреча с японцами, которым стал интересен бизнес Сокджина (нашлись те, кто пожаловался на ушлого «бизнесмена»). Встреча проходила в нейтральных водах, Джин не желал светить лицом, он присутствовал инкогнито, их сторону представлял Чонгук. Джу предлагал помощь, но Джин не хотел втягивать в это Хаста Ла Муэрте, поэтому отказался. Когда японцы открыли по ним стрельбу, Сокджин пожалел об этом. Оказалось, противник не разговаривать хотел, они пришли убрать их, поэтому преобладали в количестве и оружии. Джин не знал, что подслушавший их с братом разговор Тэхён решит его подстраховать. В результате головорезы с Селестиала вырезали всех прибывших на сходку японцев подчистую. Тэхён спустился на яхту Джина с видом победителя. «Ну не мог же я позволить тебе умереть второй раз», — сказал он просто. Потому что и прощал он так, как умеют только очень любящие люди. Со временем, их отношения вернулись в прежнее русло, но шрам в груди Сокджина не переставал фантомно болеть.       — Кстати, человечеков своих отзови, пока не замутили новую войну, — напомнил Джин. Сейчас было не время играть в войнушку с русскими.       — Да понятно, чё уж, — пробасил Тэхён.       Решив не нагнетать и не спорить, Джин постарался младшего успокоить, тот вроде как согласился, что нужно сидеть на попе ровно. Поговорив с ним ещё немного, Джин скинул, вызвал бригаду из проверенной службы клининга, а после откинул телефон подальше — не хотел больше никаких приколов, у них и так бешеный омега в гостях, который возможно беременный (всё же девять месяцев с истерикой с неба не падают), он чего-то сверх просто не вывезет. У него выходной, и он собирался им насладиться, но нет: с утра Чимин потащил его за покупками, потому что «не хочу чтобы кто-то бездушно выбирал нам еду» и отказывался от доставки, потом они застряли в игровой, потом Джин сам застрял в игровой, а дома вот сюрприз. Но это было только начало.

***

      Получив тонну сопереживания от Чимина, чьи глаза стали похожи на два больших сверкающих самоцвета, а возглас «ты ждёшь ребёнка?» всё ещё звенел в ушах, Юнги чуть пришёл в себя. Радость Чимина Юнги понимать отказывался: Чимин ненавидел Тэхёна, ему было за что — альфа его возненавидел, когда узнал тайну рождения, после чего у них не срослось. У Юнги вот тоже сейчас не срасталось, радость он считал неуместной, но Чимин был иного мнения: «Дети — это счастье!» Юнги утверждал, что он сам ещё ребёнок и сам себе счастье, но положение было безвыходным. И всё же Чимин его утешил. И за погром простил, и даже, решив нежить его до победного, отправился печь для него пирог.       Чимин вообще теперь много чего готовил из выпечки, навёрстывая прежние запреты, когда даже запах заставлял его истерить и воображать набор веса. Стоило родить и уйти из профессионального балета, начать заниматься танцами для души и учить им других, как его душевное состояние изменилось. Не было больше затюканного омеги, который чуть что ударялся в слёзы, который боялся положить в рот лишнюю крошку, который даже не понимал, что это не нормально. Теперь это был уверенный в себе профессионал своего дела, любимый муж и папа маленького альфы. К слову, о лишних калориях он вообще перестал думать, ведь каждую ночь ему искусно помогали их сжигать.       Принявший ванну и успокоенный Юнги спустился в гостиную, когда там уже всё убрали. Ким Сокджин встретил его с постной миной на лице, с не менее «счастливой» миной встретил его и Чонгук, уголки его губ были направлены вниз, что соответствовало последней брошенной фразе: «Сгоняли на футбик, называется…» Юнги было не совестно, он их здесь не держал, но то, что альфы, пусть и под воздействием Чимина, решили остаться дома и оказать поддержку Юнги, было немного приятно. На полшишечки.       — О Господи! Его разыскивают все ищейки мира, а он сидит тут, прохлаждается, — сложил руки на груди Чонгук. Татуировки бугрились под мышцами на предплечьях правой руки, Юнги его всегда высмеивал за то, что на вторую руку за наличием денег у него не хватает духу. У Гука не хватало духу только на одно — кинуть бесячего омегу об стену.       Юнги смотрел на него как на местного клоуна. Разве у Юнги были другие варианты, где можно отсидеться? Этот дом известен тем, что здесь не сдают. Плюс безопасно и есть кому поныть. И на кого поорать тоже. И что самое главное, нет другого дома, где бы его ждали. Не ехать же ему к Тэхёну, а больше просто некуда.       — С каких пор ты стал верующим? — Кутаясь в пушистый халат, Юнги медленно прошествовал до дивана и сел посередине, Чонгук сразу отъехал в сторону. Трус.       — С тех, как узнал, что черти существуют и бродят среди нас, — кивнул на самого Юнги Чонгук.       — Ты что, тренировался шутить? — прижал сомкнутые ладони к груди Юнги, распахивая глаза так широко, как если бы был действительно удивлён и тронут. — Ради меня?       — Ради Христа, замолчите оба, — не стал церемониться местный дьявол Сокджин. Ничего не предвещало беды, но стоило в их доме появиться этому невезучему омеге, и Джин сам потерял всякое везение. Может, этот омега был чёрным котом? Ни одной ссоры! У них с Чимином не было ни одной крупной ссоры до сегодня, а сейчас Джин в опале: его игнорируют по максимуму, смотрят как на предателя или разговаривают таким тоном, будто он ничто — Чимин умеет обижаться. Так что настроение Сокджина можно было понять. Альфа включил привычный образ босса мафии, переходя сразу к делу: — Ты на Тэхёна подал в суд?       С Юнги такое не работало. К тому же — стало обидно, что они остались не в качестве группы поддержки, как он ошибочно предположил, а как группа ликвидации глупого омеги. Сейчас начнут промывать ему мозги и требовать забрать заявление. Не с тем связались.       — Я так понимаю, вы уже осведомлены, к чему лишние вопросы? — вздёрнул он свой небольшой носик, который Чонгука ужасно бесил. Весь Юнги бесил, но его манеры особенно. При том, что он не аристократ ни капли, но иногда (читать — всегда) воображает из себя.       — Подал в суд, потому что он тебя обрюхатил? — переспросил Чонгук неверящим тоном. Его выражение лица показалось Юнги ужасно глупым, он сразу же сказал ему об этом. Чонгук собирался ответить, но Сокджин перебил обоих:       — Я же попросил, — сказал он с нажимом. На этом «попросил» Юнги сморщил нос, потому что просьбой это можно было назвать с натяжкой. — Перестаньте собачиться. Чонгук, ты взрослый альфа, зачем ведёшься, он специально тебя выводит. — Чонгук не покраснел, но явно смутился. Юнги мерзко захихикал, и Джин повернулся к нему: — Юнги, ты с ума сошёл? Я молчу про твоё поведение, но ты даже не сказал Тэхёну, что ждёшь ребёнка, просто засудил и свинтил.       — Важный момент, — поднял вверх палец Юнги: — Он меня обрюхатил! Заложил в меня детонатор и поджёг фитиль, так что я за себя не ручаюсь. Я на это не подписывался.       Не подписывался, это верно. И даже наоборот, у них было соглашение — никаких детей, Тэхён сам на этом настаивал. Выходит, врал. Так что Юнги собирался ему отомстить — он отсудит у него всё, что имеется, вырастит ребёнка один, без поддержки этого бесполезного лживого альфы. Даже сделал специально крюк через Европу, чтобы лично занести заявление в Международный суд по правам омег. Ну как «занести», скорее — закинуть в почтовый ящик, стараясь не попасться на камеры и смотаться. Он не боялся, что Тэхён его поймает, ибо что ему сделает его медвежонок? По заднице отшлёпает разве что, но это не наказание, это Юнги наверняка понравится. Что ему не понравится — прочесть в лице Тэхёна, что это предательство было намеренным. Юнги не дурак, он допускал, что беременность могла быть случайной, но мысль, что Тэхён его предал, так захватила, что он накрутил себя и поверил в неё. И где-то внутри, глубоко-глубоко, он знал, что Тэхён не стал бы с ним так поступать, но уже не мог пойти на попятную. Тем более, что и заявление уже принято к рассмотрению, а значит проснулся Фури и он рвёт и мечет. Сейчас ему под руку попадаться точно нельзя.       — Ты думаешь, — решил уточнить Джин, — он сделал это специально?       — Это уже не важно, — пялясь в выключенный экран телевизора, пространно сказал Юнги.       А сам думал о том, что конечно, важно, но Джину об этом знать не стоит, что эти альфы вообще понимают? Не они девять месяцев носят в себе инородный объект. То есть будущего человека, но в течение девяти месяцев — это проект человека, так что почти объект. Окончательно решив с определением, Юнги перевёл взгляд на Сокджина и мотнул подбородком:       — Я устал, хватит мозги мне этовать. Сделал и сделал. Не твоё дело, вот и не суй свой большой нос.       Джин как-то неосознанно потрогал нос — он не был большим. Не шнобель, уж точно. И вообще — у него лицо красивое, а не как у этого омеги — опухшее, с затаившимся на глубине тёмно-карих глаз страхом и изжёванными губами. Чего хорохорится, если даже лицо держать не умеет?       — Это дело семьи, — был беспрекословен Джин. — Хочешь ты того или нет, твой ребёнок принадлежит клану Ким. Не смей его потерять.       — Ни хуя! — бесстрашно заорал Юнги. Аура Сокджина не изменилась, он всё ещё мог посмотреть так, что поджилки начинали трястись, но Юнги так привык быть под протекцией Ким Тэхёна, что чувство самосохранения помахало ему ручкой. — У тебя вообще в паспорте другая фамилия, нашёлся тут блудный Ким. — В паспорте Джина даже значилось теперь «Пак Джим». Юнги из-за этого смеялся. Но не в лицо тому, легенды о ком до сих пор рассказывают на ночь детям на Селестиале. Смеяться в лицо исчадию ада глупо, а хамить — дело чести.       Хотя сам Джин особо не придавал значение тому, что написано на бумаге. Бумаги, как известно, горят, а слава живёт бесконечно, в памяти знающих людей он навсегда Ким Сокджин, дьявол во плоти. Фамилию Пак он выбрал специально, чтобы порадовать Чимина. Хотя Чимин, когда случайно нашёл его паспорт, не оценил. Сказал, что это перебор. И вообще, они не женаты. При этом у него в тумбе уже имелась небольшая коллекция помолвочных колец — Джин из кожи вон лез, чтобы это исправить. Но почему-то, когда Джин подарил ему следующее кольцо, ответ изменился — Чимин сказал, что согласен. Нарядившись в подаренные друзьями футболки «Аид» и «Персефона», они просто съездили в церквушку и повенчались. Никаких гостей, никаких фуршетов, никаких подарков. Джин или Джим, но альфа стал мужем своего любимого человека.       — В общем, Тэхёну я сказал, что ты уехал на ретрит. — Юнги распахнул рот — он не понимал, что за щедрость, зачем он помогает ему прятаться — этому психу действительно нужен его ребёнок? Неосознанно Юнги сжался и обхватил плоский живот руками, забыв, что придумал называть его объектом. Это их с Тэхёном ребёнок, а не Сокджина. Зачем он ему? Последнее он озвучил вслух, на что Сокджин скривился: — Мне ни за чем, но он уже есть, и если ты хочешь его родить, то интуитивно, ты поступил очень верно. Кроме подачи на него в суд. Это несусветная глупость.       Джин говорил загадками, Юнги хлопал ресницами, ничего не понимая. Чонгук выглядел примерно так же, но молчал.       — Он мне не муж. А я беременный! — ещё громче разорался Юнги, прикрывая живот подушкой. — Это нарушение моих прав!       В комнату вбежал всполошённый криками Чимин и воззрился на Джина:       — Что тут у вас?       — Мне кажется, он идиот, — с обречением в голосе поделился наблюдением Джин. Его немного взбодрило, что Чимин сам к нему обратился, но тон не радовал. Пухлые щёки омеги были припорошены мукой, а короткие светлые волосы у корней чуть налипли к коже, Сокджин всем своим существом тянулся к нему, но во взгляде находил неприкрытое — «не подходить — убьёт». Джин соврёт, если скажет, что боится сократить расстояние и умереть от близости с ним, Джин боится того, что Чимин никогда его не простит.       — Я давно это говорил, — не смолчал язвительный Чонгук.       — Рыбак рыбака, как говорится, — выдохнул Сокджин. Никто не понимал, шутит он или всерьёз, но Юнги на всякий случай нахмурился и надулся — настроение скакало. У него оно всегда было бесконтрольным, но две полоски на тесте словно бы оказались рукоятками двух кнутов, которые хлестали его и не давали успокоиться ни на мгновение.       Джин почти не шутил. Чуть ранее Чонгук ворвался к нему с таким пьяным видом, будто, прежде чем прийти, осушил бутылку шампанского — настолько его опьяняли новости, с которыми он примчал: шутки в сторону, Юнги подал на Тэхёна в суд, а Тэхён возможно сошёл с ума, что Гука крайне будоражило. Ким Намджун — средний брат Джина и Тэ — как самый умный среди них, в два счёта просчитал маршрут бесноватого омеги, но дозвониться до Джина не смог, поэтому Чонгуку посчастливилось узнать всё раньше, и он честно не понимал как реагировать: то ли ламбаду танцевать, то ли похоронные венки заказывать, потому что Намджун сказал, что всё очень плохо и популярно объяснил почему. Джин, разумеется, про все триггеры их младшего брата знал прекрасно и без Джу, но кажется, Юнги этого не знал. Либо он идиот. Либо всё сразу. Но как иначе объяснить его рациональный побег, за которым последовал самый иррациональный метод поставить Тэхёна в известность, что он станет отцом, и далее ещё более иррациональная игра на нервах тех, кто потенциально может спасти его и его будущего ребёнка, Сокджин просто не знал.       — Так в чём проблема? — вновь напомнил о себе Чимин.       — Пойдём, обсудим без эмоциональных комментариев, — взял его под руку Сокджин, уводя в кабинет. Чимин молча выпростал свою руку и пошёл рядом. Хотел послать его, но по выражению лица понял, что альфе есть чем поделиться.       Джину действительно было чем делиться. Как волк-одиночка, он легко мог решить их проблему своими руками, но если хотел, чтобы всё было полюбовно, то ему нужны были союзники. К тому же Джин прикинул, что общая беда сплотит их. Если Чимин будет переживать за своего дурного друга, у него не останется времени обижаться на Джина, рассудил он и рассказал ему всё.        Юнги остался сидеть на диване хмурой тучей, нахамил Чонгуку, Чонгук нахамил в ответ, что Юнги взбодрило.       — Ой-ой, посмотрите на этого храброго зайчишку, — паясничал Юнги. — Больше не боишься гнева Фури? Раньше у тебя из-за одного его имени поджилки тряслись.       — Теперь я в выгодном положении — я дружу с его старшим братом.       — Я в ещё более выгодном.       — После того, как подал на него в суд? Ты всё ещё его омега, но кажется, забыл, какой он мстительный.       — Я друг твоего омеги, — расплылся в невинной улыбке Юнги, а лицо Чонгука тут же помрачнело: знает ведь, где слабые точки, и беззастенчиво тыкает этим. — Но ты можешь заработать очки. Давай, будь лапой, сгоняй за мандаринами.       — Ты же ненавидишь цитрусы.       — Тебя тоже, но вот мы тут, на одном диване… — почти философски заметил Юнги. — А вообще, для человека, который меня ненавидит, ты подозрительно много обо мне знаешь.       — Поверь, это и для меня подозрительно.       — Смотри, не влюбись в меня, — погрозил он пальцем.       Чонгук икнул, сглотнул и чуть не подавился, влюбиться в этого бешеного омегу? Да это страшный сон. Или тотальное сумасшествие. Даже если на земле не останется больше ни одного омеги, то Чонгук охотнее посмотрит в сторону другого альфы, чем… Хотя это перебор.       — Влюбиться? — фыркнул Чонгук. — Тебя скоро даже твой альфа разлюбит, когда ты превратишься в колобка.       — Ах так! — закричал Юнги, прицеливаясь подушкой. — Сам катись давай отсюда колобком, сухарь!       Чонгук увернулся, после профессионально закатил глаза и поспешил сбежать к себе, аргументируя это тем, что убивать сегодня в его планы не входило. Юнги орал ему вслед, что сам его убьёт. Чонгук напоследок обернулся и показал язык, заявив, что поставит Хосока в известность о том, что тот хочет сделать его вдовцом, а их сына Черри — сиротой, и Юнги стало немного стыдно. Но не настолько, чтобы забрать свои слова обратно.       — Беги, стукачелло! — прокричал он вместо этого, следом расплакался.       Теперь стало стыдно Чонгуку. Скинув сообщение ожидавшему его дома Хосоку, что ему придётся задержаться, Чонгук сел рядом с омегой и, положив на колени подушку, разрешил Юнги плакать в неё, а себе — похлопывать его по спине. Альфа помнил, каким эмоционально неустойчивым был его собственный омега, когда ждал Черри, но Чонгук, как любящий альфа без заморочек, был рядом и оказывал поддержку. Юнги не повезло влюбиться в психа. Гук подумал, надо ему крестик подарить, или лапку куриную, а то вон какой неудачник.