Тени прошлого — Свет будущего.

На третий день нашего пребывания в Таланге мы решили поехать в Ват Сисунтхон. Это уединённое место мы совершенно случайно отыскали на пожелтевших страницах старого путеводителя, который сиротливо лежал на столике в холле нашего гестхауса. «Храм Лежащего Будды — วัดศีลสุนทร, — гласила короткая лаконичная надпись. — Древнее место истинной силы, тишины и духовного умиротворения» Этот монастырь оказался абсолютно не похож на те шумные, пестрящие сувенирами туристические локации, какими обычно славится Пхукет. Он стоял глубоко в стороне от оживлённых автомобильных дорог, буквально зажатый со всех сторон плотным кольцом вековых диких джунглей. Здесь царила оглушительная, первозданная тишина. По-настоящему святое место. Мы благоговейно сняли обувь у самого входа и осторожно ступили босыми ногами на прохладные, отполированные временем каменные плиты внутреннего двора. В самом центре главного зала покоилась гигантская золотая статуя Будды в позе Паринирваны — величественно отдыхающего, уходящего в вечность и абсолютный покой. Я заворожённо замер прямо перед ней, чувствуя, как внутри нарастает странная дрожь. В этом неподвижном каменном покое сквозь века сквозило что-то невыносимо, до боли знакомое. — Арун, смотри... — едва слышно прошептал Бунми, легонько коснувшись моего локтя. Из-за массивной каменной колонны в полумрак зала плавно вышел пожилой монах в каноничных шафрановых одеждах. Он выглядел невероятно старым, его покрытое глубокими морщинами лицо напоминало высохшее на солнце яблоко, но глаза при этом оставались поразительно ясными, живыми и бездонно глубокими. Он остановился, посмотрел прямо на нас двоих и очень тепло, понимающе улыбнулся, словно ждал нашего визита уже много лет. — Вы наконец-то пришли сюда, чтобы рассказать мне свои ночные сны? — негромко, на чистом тайском спросил старец. Мы с Бунми ошеломлённо переглянулись. Сердце пропустило удар. — Откуда... Откуда вы можете об этом знать? — выдохнул я. Монах лишь приветливо махнул рукой, приглашая нас присесть на плетёные циновки прямо у подножия статуи Будды. — Я отчётливо вижу это в ваших глазах, дети мои, — тихо ответил он, устраиваясь напротив. — Вы отчаянно ищете ответы на свои вопросы ровно там же, где безуспешно пытались отыскать их когда-то очень-очень давно. И мы, поддавшись его мягкому гипнотическому голосу, рассказали ему абсолютно всё. Поведали о наших разорванных надвое снах, о пугающе детализированной фреске из загородного парка, о моем бледном шраме под левой лопаткой на спине, который упрямо начинал ныть после каждого нового ночного кошмара. Рассказали о том гнетущем чувстве бесконечной потери и тоски, которое преследовало нас в Бангкоке. Старый монах слушал наше сбивчивое признание в абсолютном молчании, лишь изредка едва заметно кивая головой в такт словам. — Это древняя, трагическая история о Киннаре и обычном человеке, — негромко произнёс он, когда мы наконец замолчали. — В народных преданиях чаще упоминают небесных дев-птиц, но суть остаётся неизменной. И для вас двоих это вовсе не банальная сказка из пыльных книг. Он посмотрел на нас невероятно пронзительным, сканирующим взглядом, от которого по коже пробежал мороз: — Вы не просто видите эти сюжеты по ночам. Вы их по-настоящему помните. Это не случайные грёзы вашего уставшего разума... Это глухое, пробивающееся сквозь века эхо вашей собственной бессмертной души. Вы уже проживали всю эту историю раньше. В своей прошлой, оборванной жизни. Мы с Бунми буквально окаменели на своих циновках, боясь сделать даже вдох. А монах плавно продолжил: — Киннары — это священные небесные создания, наполовину люди, наполовину мифические птицы, обитающие в невидимом царстве. Однажды прекрасный юный Киннар ради любопытства спустился с небес к священному озеру в человеческом мире. И там, у кромки воды, он случайно встретил простого земного юношу. Тот был обычным смертным пастухом, но его сердце оказалось настолько же чистым, глубоким и искренним, как у небожителей. Старец на секунду замолчал, переводя взгляд с меня на Бунми, и его голос стал заметно печальнее: — Они искренне, безумно полюбили друг друга вопреки всем законам вселенной. Но их земная любовь была строжайше запрещена. Узнав о бунте, боги небесного царства сильно прогневались и послали на землю своих верных слуг-демонов, чтобы покарать смертного и вернуть Киннара обратно. Небесное создание до последнего пыталось защитить своего любимого человека от ярости богов. И в той финальной, жестокой битве под сводами рушащегося храма... — В той последней, отчаянной битве под сводами рушащегося храма они сражались спина к спине, — пожилой монах плавно поднял взгляд к величественному лику Лежащего Будды позади нас. — Юноша-смертный в самый последний миг успел заметить отравленную стрелу, летящую точно в сердце Киннара...— И он без колебаний закрыл любимого своим телом, — прошептал старец так тихо, что его слова едва удалось расслышать сквозь звенящую храмовую тишину. — В тот день они погибли вместе, погребённые под обломками святилища, — закончил он свой печальный рассказ. — Но их земная любовь была настолько сильна, чиста и безгранична, что перед самой смертью Киннар успел произнести священную молитву-заклятие: «Пусть наши души найдут друг друга снова в следующей жизни. Чего бы нам это ни стоило». Монах замолчал. В просторном зале Ват Сисунтхон воцарилась абсолютная, парализующая тишина. Мы с Бунми ошеломлённо переглянулись. В его широко распахнутых глазах отражался ровно тот же сумасшедший вопрос, что набатом бился в моих собственных висках. Я первым решился нарушить это оцепенение:— Но... при чём здесь вообще мы? — мой голос прозвучал неестественно хрипло и неуверенно. — Это ведь... просто красивая древняя легенда. Старая тайская сказка, которую веками пересказывают у костров. Я невольно потянулся рукой назад, к лопатке, туда, где под тонкой тканью кофты прятался мой шрам — вечное, необъяснимое напоминание о чужой фантомной боли. Бунми моментально заметил этот жест и уверенно положил свою тёплую, слегка подрагивающую ладонь поверх моих пальцев. Старый монах даже не шелохнулся. Его ясные, пронзительные глаза, казалось, видели нас насквозь, безошибочно читая не сиюминутные мысли, а саму извечную суть наших душ. — Это не просто легенда, Арун, — произнёс он мягко, но каждое его слово падало в тишину тяжело и веско, словно брошенный в воду камень. — И вы оба прекрасно знаете это. Вы чувствуете истину прямо здесь, — он приложил сухую морщинистую руку к своей груди. — Шрам на твоей спине — это не глупая случайность и не дефект рождения. Это физическая память твоей души о той самой роковой стреле. Он медленно поднялся на ноги и подошёл к нам чуть ближе, нависая над нашими циновками своей спокойной, величественной фигурой. — Вы двое и есть та самая история, — сказал он тихо, но эта фраза эхом отозвалась в моей голове. — Вы — тот самый Киннар и преданный ему юноша-пастух. Ваши бессмертные души до сих пор помнят абсолютно всё: и чистый вкус воды из того священного озера, и нежный запах волос друг друга, и смертельный холод вражеского клинка, и спасительное тепло чужой руки перед последней битвой. Бунми резко, со свистом втянул в лёгкие воздух. Кончики его пальцев до онемения, почти до боли сжали мою ладонь. — Но почему это происходит именно сейчас? Почему... мы? — прошептал он, и в его срывающемся голосе в равных долях смешались первобытный страх и робкая надежда. Монах плавно опустился обратно на циновку напротив нас, и его мудрый взгляд стал острым, как пробивающий ночную тьму луч света: — Потому что много веков назад вы дали нерушимую клятву. Перед тем как навсегда покинуть земной мир, Киннар сотворил молитву-благословение. Он пообещал: «Пусть наши души найдут друг друга снова в следующей жизни». И с тех самых пор вы обречены искать друг друга сквозь века, миры и новые перерождения. Сны, которые вы видите с самого детства — это не пустые грёзы уставшего разума. Это ваши подлинные воспоминания. Это безмолвный, отчаянный зов душ, которые наконец-то узнали друг друга в толпе. Вселенная не просто так привела вас на этот остров. Вы здесь для того, чтобы вспомнить всё до конца и сделать свой главный выбор заново.