Лето, которое изменит всё

В гостиную тёплым, золотистым светом вторгались первые солнечные лучи, просачиваясь сквозь тонкие шторы и разливаясь по старому деревянному полу мягким, уютным сиянием. День сегодня обещал стать тёплым и лучезарным, таким, когда хочется выйти на улицу и просто наслаждаться ласковым солнцем, чувствуя, как оно нежно касается кожи. Вдали, на самом горизонте, где небо сливалось с зелёными холмами, виднелись лишь редкие, пушистые облака — они были настолько лёгкими и безобидными, что казались сладкой ватой. Никаких угроз с их стороны не ожидалось, и погода сегодня благословила этот день заранее. Вчерашний дождь ещё не до конца отпустил деревню. Роса скапливалась на лепестках цветов, переливаясь на солнце, словно тысячи бриллиантов, и на кончиках травинок, которые клонились к земле под тяжестью капель. Воздух был свежим и влажным, пахло мокрой травой, нагретой землёй и сладким жасмином, наполняя утро своим ненавязчивым ароматом. На дороге, ведущей к дому, красовались лужи — они отражали голубое небо и проплывающие облака, а в их гладкой поверхности можно было разглядеть перевёрнутый мир, такой же тихий и умиротворённый. Гостиная в доме Шарля была залита золотистым светом, и он нагревал старый, потёртый диван, на котором мирно спал Кими, укрытый лёгким пледом, пахнущим лавандой и чем-то неуловимо домашним. Свет пробивался сквозь ресницы парнишки, оставляя на его лице тёплые, солнечные дорожки, и он выглядел таким безмятежным, таким юным и милым, что в этот момент казалось, будто время остановилось. Где-то за окном щебетали птицы, их весёлые трели смешивались с громким кукареканьем петуха — наверно, это был Ландо, тот самый красавец, который вчера так важно расхаживал по двору, — хотя, возможно, это был чужой петух, который тоже мог так заливисто орать, приветствуя наступившее утро. Вдалеке мычали коровы, их протяжные голоса доносились с соседних пастбищ, и уже совсем рядом раздался звук чьих-то шагов по деревянному крыльцу — кто-то прошёлся по старым, скрипучим доскам, и этот звук был таким привычным, таким домашним, что Кими почувствовал, как внутри него разливается спокойствие. Антонелли сладко потянулся, чувствуя, как приятная ломота разливается по телу — это было то самое ощущение после глубокого, крепкого сна, когда каждая мышца просыпается, наполняясь энергией. Особенно приятное покалывание было в зоне шеи, которое напоминало о вчерашних событиях, о том, как он провёл этот долгий, насыщенный день, полный приключений и неожиданных поворотов. Андреа сразу же прокрутил вчерашний день в голове: Арвид, который уехал, оставив после себя тепло и лёгкую грусть; дядя Фернандо с его вечной палкой и угрозами; и, конечно, Оливер… При упоминании городского кудряш тут же засветился, его сердце пропустило удар, а улыбка уже расплылась на лице парнишки — она была светлой и приятной, такой искренней, что если бы кто-то увидел его сейчас, то понял бы, что в груди Антонелли поселилось что-то тёплое и трепетное. Что называлось любовью. Чуть покраснев от собственных мыслей о вчерашних объятиях, Кими зажмурился и уткнулся в подушку, прикусив нижнюю губу, думая, а что было бы, если бы тот момент длился чуть дольше, если бы Оливер не отстранился так быстро, если бы он… Но он не дал этим мыслям разрастись, быстро отогнав их, чувствуя, как его щёки становятся всё горячее. Собравшись с силами, Андреа быстро встал с дивана и ушёл в ванную — в доме Шарля он был не в первый раз и уже знал, где что находится, поэтому всё было под контролем деревенского, каждое его движение было уверенным и привычным. По пути к ванной комнате Антонелли заглянул в окно, и его взгляд упал на ясное небо — это зрелище наполнило его сердце лёгкой, беззаботной радостью, предвкушением нового дня, который обещал быть таким же прекрасным, как и этот солнечный луч, упавший ему прямо в глаза. Быстро приведя себя в порядок — умыв лицо прохладной водой, которая приятно освежила кожу и прогнала остатки сна, аккуратно расчесав свои непослушные кудри, которые, как всегда, вились в разные стороны, — Кими надел лёгкую рубашку, что ему подготовил Шарль. Ткань была мягкой, чуть выцветшей от времени, но чистой и приятной на ощупь, она пахла деревом и сухими травами, словно впитала в себя уют этого дома. Подросток поправил воротник, застегнул пуговицы и посмотрел в зеркало, висевшее на стене в прихожей. Кими улыбался, и эта улыбка была искренней, светлой, она озаряла его лицо, делая его ещё более живым и радостным. Он дышал полной грудью, наслаждаясь этим моментом, и внутри не было ни капли беспокойства или тягостных переживаний — там было одно только спокойствие, ровное и глубокое. Где-то в груди разливалась лёгкость, такая приятная, что хотелось смеяться без причины и танцевать на месте; он чувствовал себя по-настоящему счастливым — без надрыва, без тревоги, Андреа просто счастлив здесь и сейчас. Подмигнув себе в зеркало, Антонелли тихо усмехнулся своим мыслям и, развернувшись, прошёл на кухню, откуда доносился аппетитный запах свежего хлеба и травяного чая, а также приглушённые голоса Шарля и Оливера. На кухне уже сидел Берман. Он сидел за столом, и его лицо было таким же напряжённым, как и вчера — брови сведены, плечи слегка приподняты, словно тот готовился к чему-то неприятному. Городской держал в руках кружку с чаем, но даже не пил — просто смотрел в одну точку, перебирая в голове свои мысли, которые явно не были радужными. Увидев Кими, Оливер тут же напрягся — его тело стало жёстким, а взгляд метнулся к рубашке кудряша, задержавшись на ней чуть дольше, чем нужно. Его глаза расширились на мгновение, а затем сузились, и на лице появилось то самое выражение, которое Кими уже начал узнавать — смесь непонимания, раздражения и ещё чего-то, чего он не мог расшифровать. — Дядя, это моя рубашка, почему она на нём? — спросил Оливер, и его голос был резким, почти обвиняющим, хотя сам Берман старался звучать спокойно. Он перевёл взгляд на Шарля, и в его глазах читался немой вопрос: «Как ты мог?» — но при этом в нём не было злобы, скорее растерянность, смешанная с чем-то ещё. Шарль, который стоял у плиты и помешивал что-то в кастрюле, даже не обернулся. Он лишь усмехнулся — тихо, но так, что это было слышно, — и его голос прозвучал с той мягкой, отеческой настойчивостью, которую Кими так ценил в этом человеке: — Ох, Оливер, ты её не носишь, она уже год висит в шкафу, пыль собирает. А у Кими одежды нет, ты же сам видел. Тебе жалко? — спросил он с лёгкой насмешкой в голосе, но в ней не было осуждения — скорее, он подкалывал племянника, пытаясь разрядить обстановку. — Она ему идёт, между прочим, хоть он и худой, как щепка. Оливер промолчал. Он просто смотрел в свою кружку, но Кими видел, как его челюсть сжалась, как он сглотнул, будто что-то застряло у него в горле. Парень не произнёс ни слова, но его молчание было громче любых слов — оно было наполнено той самой внутренней борьбой, которую Антонелли уже научился замечать. А внутри Андреа уже бушевало. Сердце его билось быстрее, чем обычно, и каждая мысль билась в самом черепе. «Его рубашка? Я в его рубашке…» — пронеслось у него в голове, и это осознание ударило где-то в груди, смешиваясь с тёплой волной, которая медленно, но уверенно разливалась по всему телу. На нём была вещь Оливера. Та, которую тот когда-то носил. Она пахла не просто деревом и травами — теперь Кими казалось, что в ней есть что-то от самого брюнета, его запах, его тепло, частичка его жизни, которую он на мгновение разделил с ним. Кудрявый чувствовал, как его щёки начинают гореть, и он опустил глаза, стараясь скрыть смущение, но внутри всё трепетало от этого маленького, почти незначительного момента, но именно оно вдруг стало для него таким важным. Он сидел за столом, чувствуя на себе взгляд Оливера, и не знал, куда деваться, но при этом в глубине души ему хотелось, чтобы этот момент не имел конца. — Кими, кушай давай, — мягко, но с ноткой тревоги произнёс Шарль, ставя перед ним тарелку с дымящейся кашей. — Мне Джордж звонил, говорил, чтобы ты не задерживался. У вашего телёнка какие-то проблемы. Рассел сказал, нужно идти, — добавил он, и в его голосе послышалось еле уловимое беспокойство. Он любил животных, и даже мысль о том, что с крошечным телёнком что-то не так, заставляла его сердце сжиматься. Кими опешил. В груди чуть саднило — неприятное, колючее чувство, которое заставило его замереть на мгновение. Они только купили малыша, только привезли его на ферму, и он даже имени ещё не дал этому чудесному шоколадному комочку с белым пятнышком на лбу, который так доверчиво тыкался носом в его ладонь. А тут такая новость — резкая, неожиданная, как пощёчина. — Чего..? — слегка потерянно спросил кудрявый, и его голос дрогнул. Он смотрел на Леклера своими большими, щенячьими глазами, в которых смешались испуг, надежда, и пытался прочитать ответы на лице мужчины. Но Шарль лишь покачал головой. — Ох, Кими.. — тяжело вздохнул мужчина, качая головой, его взгляд был полон сочувствия. — Покушайте и идите. Разберётесь на месте. Может быть, ничего страшного, но Джордж был очень встревожен. Оливер перевёл взгляд с кружки на дядю. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри него что-то ёкнуло. Какого хрена его вообще не спрашивают — пойдёт он или нет? Словно его мнение уже не имело значения, словно парень был просто тенью, которая следовала за кудрявым по пятам. Брюнет лишь закатил глаза — этот жест был привычным, почти автоматическим, — и поднялся из-за стола. Он отхлебнул ещё глоток чая, поставил кружку на стол и направился в коридор, не проронив ни слова в сторону дяди или Андреа. Его молчание было тяжёлым, почти осязаемым, и оно так и висло в воздухе. Андреа почувствовал себя не в своей тарелке. Мысли уже хлынули в голову, путаясь и сталкиваясь друг с другом. «Что с малышом? Как он? Почему Джордж так встревожен? Может, он заболел? А вдруг...» Все эти вопросы копились в голове, и Антонелли почувствовал, как внутри него поднимается тревога, липкая и холодная. Он тут же вскочил из-за стола, даже не притронувшись к еде, и бегом направился за Оливером, который уже выходил из дома, не дожидаясь кудрявого. Солнце светило ярко, но в груди у Кими было пасмурно. Он понимал, что день будет непростым уже с утра. Солнце уже поднялось выше крыш, и его лучи, пробиваясь сквозь листву старых яблонь, рисовали на траве причудливые золотистые узоры. Листья шелестели, создавая мягкий, успокаивающий шум, который смешивался с далёким пением птиц и стрекотом кузнечиков, прячущихся в высокой траве. Воздух был тёплым, но не душным — он обволакивал кожу и чудесно пах. Кими выбежал из дома Шарля, на ходу застёгивая верхние пуговицы рубашки, которая всё ещё пахла Оливером — тем самым, едва уловимым запахом, от которого у Андреа внутри всё переворачивалось, — и остановился на крыльце, оглядываясь. Берман уже шёл по дороге, не оборачиваясь, быстрым, напряжённым шагом, и его спина была такой прямой, будто он пытался удержать на ней неподъёмные тонны груза — всю свою злость, все свои страхи, все те слова, которые он не решался произнести вслух. Где-то вдалеке чирикал воробей, и это казалось почти насмешкой — он был таким беззаботным, таким спокойным, таким свободным, в то время как деревенский спокойного места не находил, его мысли метались, как загнанные звери, а сердце колотилось где-то в горле. — Оливер! — крикнул он, догоняя городского. — Подожди! Берман не остановился, но немного сбавил шаг, давая понять, что слышит, хотя и не подавал виду. Кими догнал его, и они пошли рядом, не говоря ни слова. Тишина между ними была тягучей, тяжёлой, почти осязаемой, и Антонелли чувствовал, как она давит на плечи, мешает дышать, заставляет его сердце биться быстрее. Но он не знал, что сказать. Мысли о телёнке заполняли всё его сознание, вытесняя всё остальное: как он там? Жив ли? Что могло случиться за такое короткое время? В голове проносились самые страшные сценарии, и от каждого из них внутри становилось холодно и пусто. — Ты знаешь, что с ним? — спросил Кими наконец, глядя на брюнета с надеждой, которая была такой хрупкой, что могла рассыпаться от одного неосторожного слова. — Джордж тебе говорил? — Откуда мне блядь знать? — ответил Оливер, не поворачивая головы, и его голос был резким, почти грубым, но в нём не было злобы — только усталость. — Я не с ним говорил. Могу только угадать. — Джордж не стал бы звонить, если бы это было что-то серьёзное, — сказал Кими, скорее успокаивая себя, нежели Оливера. — Он бы просто… не стал. Папа знает, что я могу испугаться. Он не хотел бы меня пугать. Городской лишь незаинтересованно хмыкнул, но ничего не сказал. Он просто шёл рядом, и Андреа чувствовал его присутствие — тёплое, надёжное, даже несмотря на то, что Берман пытался казаться холодным, отстранённым, словно его здесь и не было. ❀❀❀ Вдалеке, у курятника, виднелась фигура Джорджа. Он стоял у забора и кормил кур, но его движения были нервными, резкими — он бросал зерно слишком быстро, не глядя, куда оно попадает, и Кими сразу понял, что отчим чем-то взволнован. Годзилла, как обычно, крутилась у ног отчима, пытаясь урвать лишнее, но даже она, казалось, чувствовала напряжение. — Пап! — крикнул Кими, ускоряя шаг, и в его голосе слышалась мольба и отчаяние. — Что случилось? Джордж обернулся, и на его лице появилась та самая улыбка, которую Кими так хорошо знал — она была мягкой, тёплой, но в глазах пряталась тревога, которую он не мог скрыть. Он поставил ведро с зерном на землю, отряхнул руки и пошёл им навстречу, и его шаги были тяжёлыми. Воздух вокруг них, казалось, стал плотнее, и Андреа почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Кими, — сказал он, обнимая сына. — Не волнуйся. С телёнком всё в порядке. Просто он не хочет есть. Мы с ветеринаром переговорили, он сказал, что надо попробовать кормить его из бутылки тёплым молоком. Обычно это помогает. Кими облегчённо выдохнул. Тревога, которая сжимала его грудь, начала понемногу отпускать, и он почувствовал, как напряжение уходит из плеч. — Я могу покормить его, — сказал он, и его голос стал увереннее и решительнее. — Я справлюсь. — Я знаю, что справишься, — улыбнулся Джордж. — Поэтому я тебя и позвал. Он перевёл взгляд на Оливера, и его глаза стали серьёзными. — Оливер, — твёрдо сказал он. — Я хочу поговорить с тобой. Кими удивлённо посмотрел на отчима, но тот лишь мягко улыбнулся. Нет, Андреа знал, что Рассел не будет ничего такого говорить, но любопытство… — Иди, Кими, — сказал тот. — Оливер догонит. Кудрявый неуверенно кивнул и пошёл к коровнику. Оглянувшись через плечо, он увидел, как Джордж подошёл к Оливеру и положил руку ему на плечо. Они отошли к старой яблоне, и Кими не мог слышать их разговор, но его сердце почему-то забилось в горле. «Что он говорит ему? — думал деревенский. — Почему они должны говорить наедине? Там всё плохо?» Он остановился у входа в коровник, прислушиваясь. Ветер доносил обрывки фраз, но слов было не разобрать. Кими вздохнул и решил не думать об этом. Если Джордж захотел поговорить с Оливером наедине, значит, у того была причина. Он вошёл в коровник. ❀❀❀ Рассел подошёл к старой яблоне, ветви которой уже начали гнуться под тяжестью зелёных плодов. Он остановился, повернулся к подростку и некоторое время просто смотрел на него — внимательно, изучающе, но без враждебности. Ветер шевелил его волосы, и где-то вдалеке слышалось ржание лошадей. Оливер стоял напротив, чувствуя, как внутри него всё сжимается. Он не знал, что скажет Джордж, но догадывался. Зачем ещё отец Кими мог позвать его на разговор? Действительно, блядь, зачем же. Парень сжал руки в карманах, стараясь выглядеть спокойным, но его челюсть была напряжена, а плечи — неестественно прямыми. Внутри него уже закипало раздражение. Брюнет ненавидел, когда кто-то лез в его личное пространство. Ненавидел, когда его пытались понять. — Оливер, — начал Джордж, и его голос был ровным, но серьёзным. — Я хотел поговорить с тобой о Кими. Оливер закатил глаза. Он не хотел этого разговора. Он вообще не хотел ни с кем разговаривать о том, что происходило у него в голове. Это было его личное дело. Его проблема. И никто — даже отец Кими — не имел права лезть туда. И спрашивается, какого хуя всем резко понадобилось узнать, что там в его бошке? Мозги там, блядь. — А если я не хочу говорить? — бросил он, и в голосе его послышалась та самая колючесть. — А если я настаиваю? — спокойно ответил Джордж, и в его голосе не было угрозы. Только твёрдость. Оливер сжал челюсть. Он смотрел в землю, чувствуя, как внутри него закипает злость. На Джорджа. На Кими. На весь этот мир, который решил, что он должен разобраться в своих грёбаных чувствах. — Ты знаешь, что Кими — мой сын, — продолжил Джордж, не дожидаясь ответа. — Я не его родной отец. Но я люблю его так же сильно, как если бы он был моим кровным. Может быть, даже сильнее. Я видел, через что он прошёл. И я знаю, как легко его ранить. — Я не собираюсь его ранить, — огрызнулся Оливер, поднимая голову. В его глазах мелькнула та самая злость, которую он так часто использовал как защиту. — Я вообще не собираюсь ничего с ним делать. Мы просто друзья. И точка. Оливер не очень хотел конфликтовать, но это вынужденная мера, парень уже не справлялся с допросом от Рассела. — Правда? — Джордж приподнял бровь, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Тогда зачем ты смотришь на него так, будто он — единственный человек в мире? Зачем ты идёшь с ним повсюду? Зачем ты обнимаешь его, когда он боится? — Потому что я не хочу, чтобы он сдох от страха, нахуй! — выпалил Оливер, и его голос стал громче. — Я просто... я просто не хочу, чтобы он плакал! Это не значит, что я что-то к нему чувствую! — Оливер, — Джордж шагнул ближе, и его голос стал мягче. — Я не осуждаю тебя. Я просто хочу понять. Ты боишься того, что чувствуешь? — Я ничего не чувствую! — почти выкрикнул Оливер. Его кулаки сжались, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладони. — Я просто... я просто хочу, чтобы все отстали от меня! Чтобы Арвид отстал, чтобы ты отстал, чтобы этот чёртов кудрявый перестал на меня смотреть своими глазами! Я устал! Я так устал, что мне хочется уехать просто! Он замолчал, тяжело дыша. Внутри него бушевала буря, и он чувствовал, как его сердце колотится в груди. Джордж смотрел на него спокойно, без осуждения. Он подождал, пока Оливер выдохнет, и сказал: — Я понимаю, что тебе страшно. Я понимаю, что ты боишься своих чувств. Но т... — Я сам разберусь! — перебил его Оливер. — Я не нуждаюсь в твоих советах! Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то лез в мою жизнь и говорил мне, что я должен чувствовать! Я сам решу, что мне делать! Сам решу. Он почти кричал, и его голос дрожал от напряжения. Он смотрел на Джорджа, и в его глазах была отчаянная злость. Джордж вздохнул. Он видел, что Оливер закрывается, что он не готов слушать. Но он всё равно сказал: — Хорошо, Оливер. Ты сам решишь. Я не буду на тебя давить. Но запомни одно: если ты причинишь боль моему сыну — я не буду стоять в стороне. Ты понял? — с лёгким нажимом спросил мужчина. — Понял, — бросил Оливер, отворачиваясь. — Я понял. А теперь можно я пойду? Мне нужно помочь Кими. Джордж кивнул, и Оливер пошёл к коровнику. Он чувствовал, как его руки дрожат, и сжимал их в кулаки, чтобы успокоиться. Внутри него всё кипело. Там, нахуй, полыхало. «Какого хуя он лезет не в своё дело? — думал Берман. — Какого хуя все лезут ко мне со своими советами? Я сам разберусь. Я сам решу, что мне делать. Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то указывал мне, как жить». ❀❀❀ Внутри пахло сеном, соломой и тёплым молоком. Было темно, но солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах, и в воздухе танцевали пылинки. Где-то в углу стояла мама-корова — большая, коричневая, с влажными глазами. Она жевала сено и смотрела на Кими с какой-то грустной мудростью. Он взял бутылочку с тёплым молоком, которую оставил Джордж на деревянной полке у входа, — бутылочка была стеклянной, с соской, которая ещё хранила тепло от только что налитой жидкости. Кими сжал её в ладонях, чувствуя, как тепло перетекает в его пальцы, и подошёл к стойлу, где, свернувшись калачиком на соломе, лежал тот самый шоколадный комочек с белым пятнышком на лбу. Телёнок вздрогнул, услышав шаги, и настороженно поднял голову, его большие влажные глаза смотрели на Кими с испугом и любопытством одновременно. Антонелли опустился на колени, не обращая внимания на то, что солома больно впивается в кожу сквозь тонкую ткань штанов, и осторожно поднёс соску к мордочке телёнка. Малыш сначала отворачивался — он мотал головой, фыркал и пытался отползти подальше в угол, и у Кими внутри всё сжималось от отчаяния. Но потом, почувствовав тёплый, знакомый запах молока, телёнок на мгновение замер, принюхиваясь, а затем начал пить — жадно, громко, с таким аппетитом, будто не ел целую вечность. Антонелли чувствовал, как маленький язычок касается соски, как тёплое молоко убывает в бутылочке, и внутри него разливалось такое облегчение, что он чуть не заплакал. — Молодец, — шептал он, поглаживая телёнка по мягкой, шелковистой шёрстке свободной рукой. — Ты справишься. Будешь самым сильным и самым красивым. Я назову тебя… — он задумался на мгновение, глядя в тёплые, доверчивые глаза малыша, и улыбнулся. — Бурмалденок. Где-то снаружи послышались шаги — тяжёлые, уверенные, они приближались, и через минуту в коровник вошёл Оливер. Свет, падающий из открытой двери, рисовал его силуэт в золотистом ореоле, делая его почти нереальным, почти как видение. Его лицо было задумчивым, напряжённым — на лбу залегла морщинка, брови сведены, губы сжаты в тонкую линию, — но когда он увидел Кими, сидящего на коленях с телёнком, его взгляд смягчился. Напряжение в его плечах чуть ослабло, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, что он так старательно прятал за маской безразличия. — Всё норм? — спросил он, подходя ближе, и его голос звучал тише, чем обычно, словно он боялся спугнуть этот хрупкий момент. — Да, — Кими улыбнулся, не отрывая взгляда от малыша, который всё ещё жадно пил молоко, его хвостик подрагивал от удовольствия. — Он ест. Я думаю, он просто испугался. Новое место, сам понимаешь... Незнакомые запахи, незнакомые люди. Может, мама не давала ему молока, и он голодный был. — Ясно, — Оливер присел рядом на корточки, и Кими почувствовал его близость — такую тёплую, такую родную, от которой внутри всё переворачивалось. Берман протянул руку к телёнку, но замер на мгновение, словно сомневаясь. — Можно? — неуверенно произнёс парень, и в его голосе послышалась та самая робость, которую он так редко показывал. Кими понял: городской не очень хотел гладить животное, ему нужно было просто занять руки, да и чтобы сам кудрявый не смотрел прямо в душу, не видел тех мыслей, которые метались у него в голове. — Конечно, — с лёгкой улыбкой произнёс Андреа, чувствуя, как его сердце наполняется теплом от этой простой сцены. Берман протянул руку и погладил телёнка по голове, и тот даже не отстранился — наоборот, он потянулся к его руке, доверчиво тыкаясь мокрым, влажным носом в тёплую ладонь, и громко чавкая, продолжая пить молоко. Бурмалденок мило жевал, его маленькие ушки подрагивали, а глазки закрывались от удовольствия, и он буквально таял в этом добром моменте, отдаваясь рукам обоих парней с таким доверием, которое редко встретишь даже у людей. И в этот момент Оливер почувствовал что-то странное, почти забытое — чувство, которое он похоронил так глубоко, что думал, оно никогда не вернётся. Как будто этот маленький, беззащитный, ещё совсем крошечный комочек жизни доверял ему, не боялся его, не видел в нём угрозы. Бурмалденок просто был рядом, просто существовал, и этого было достаточно, чтобы в груди у брюнета стало тепло и пугающе спокойно. «Кими, — подумал он, глядя на телёнка, который мирно пил молоко, и чувствуя на себе взгляд Антонелли. — Кими тоже доверяет мне. И я не знаю, как не подвести его. Как не сделать больно. Как не разрушить то, что между нами...» — Я думал, ты боишься коров, — сказал Кими, улыбаясь, и в его голосе слышалась лёгкая, дразнящая нотка. — Арвид вот боялся. — Взрослых коров да, — ответил Оливер, не отрывая взгляда от телёнка, и его голос был мягким, почти задумчивым. — А телёнок — это другое. Он... маленький. Он просто хочет есть и спать. Как ребёнок. — Он и есть ребёнок, — Антонелли мило улыбнулся и посмотрел на брюнета. Они замолчали, и в этой тишине было что-то тёплое, почти интимное — такое, что не требовало слов, не нуждалось в объяснениях. Это был момент, который хотелось сохранить в памяти, запомнить каждую деталь: как свет падает на шерсть Бурмалденка, как пахнет соломой и тёплым молоком, как рядом сидит Оливер и его рука касается маленькой головы телёнка. Кими чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, и он хотел что-то сказать, что-то важное, но не знал, что именно. Городской выглядел так красиво в этот момент — его профиль на фоне тёплого света, его руки, такие осторожные и нежные, его глаза, в которых на мгновение исчезла вся та злость и колючесть, которую он носил в себе. Андреа хотел смотреть на него вечно. В этот момент снаружи раздался резкий, оглушительный звук мотоцикла — он ворвался в тишину, как выстрел, и разрушил ту хрупкую гармонию, что витала между ними, заставив обоих вздрогнуть. Кими почувствовал, как внутри него что-то оборвалось, и он перевёл взгляд на дверь, за которой раздавался приближающийся шум мотора. Телёнок испуганно дёрнулся — его маленькое тельце затряслось, и он отскочил в сторону, сбив бутылку с молоком, которая покатилась по соломе, оставляя за собой белый, мокрый след. Кими мгновенно среагировал — он схватил малыша, удерживая его дрожащее тело, и прижал к себе, чувствуя, как бешено колотится маленькое сердечко под его ладонью. — Тихо, тихо, маленький, — шептал он, поглаживая Бурмалденка по голове, чувствуя, как его собственная грудь сжимается от тревоги. — Всё хорошо, я здесь. Оливер вскочил на ноги — резко, быстро — и его лицо стало злым, почти звериным. В глазах мелькнула та самая ярость, которую Кими видел лишь однажды. Берман вылетел из коровника, даже не оглянувшись, и Андреа услышал, как он кричит — громко, зло, срываясь на хрип: — Какого хуя ты творишь, уебище?! Ты что, специально приехал, чтобы всех перепугать?! Кими успокоил телёнка — он гладил его, пока тот не перестал дрожать, и поставил его обратно в стойло, где тот сразу свернулся в клубок на мягкой соломе, пряча нос в пушистом хвосте. Антонелли отряхнул солому с колен и выбежал следом, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. У ворот стоял Исак. На том самом мотоцикле, который они когда-то чинили вместе — старом, видавшем виды, но таком родном, который блестел на солнце свежей краской и хромированными деталями. Исак сидел на нём, как истинный гонщик, снимая шлем, и его улыбка была широкой, искренней, такой, что могла растопить любое сердце. Он махал рукой, а в его глазах плясали озорные искорки. — Кими! — крикнул тот, спрыгивая с мотоцикла. — Исак! — Кими побежал к нему, и они обнялись — крепко, по-дружески, и Андреа чувствовал, как в груди разливается тепло от этой встречи. — Ты приехал! — А ты думал, я брошу тебя в этой глуши? — усмехнулся Исак, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Я слышал, у тебя тут проблемы. Решил помочь, поддержать морально. Тем более, я соскучился по тебе. Оливер стоял в стороне, скрестив руки на груди. Его лицо было напряжённым — челюсть сжата до скрежета, глаза сузились, и в них читалось что-то, похожее на ревность, хотя он и не признавался в этом даже самому себе. Кими заметил, как тот сжал челюсть, как его плечи напряглись, и внутри Антонелли шевельнулось беспокойство. «Что с ним? — подумал Кими, чувствуя, как напряжение между ними становится почти осязаемым. — Почему он такой злой? Он что, ревнует? Но кого? Меня? К Исаку?» Наверное, от своих мыслей Антонелли бы уже начал материться — в голове уже крутились такие слова, которые он никогда не произносил вслух, но которые отчаянно просились наружу, потому что он правда не понимал, что и как, почему всё так сложно, почему Оливер то тёплый, то холодный, почему Исак появляется в самый неподходящий момент и почему его сердце так больно колотится в груди. Но маты для такой светлой души, как у Кими, — это был настоящий грех, он даже в мыслях не позволял себе грубых слов, потому что внутри него жила та самая чистота, которая не терпела грязи. Вместо этого кудрявый просто сжимал кулаки, прикусывал губу и пытался дышать ровно, чтобы не разрыдаться от переизбытка эмоций, которые били через край. — Олли, это Исак, — сказал он, подходя к городскому и стараясь, чтобы голос звучал мягко и примирительно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Тот самый, с которым мы чинили мотоцикл. Помнишь, я рассказывал тебе про него? — Помню, — коротко ответил Оливер, и его голос был холодным, как сталь, — в нём не было ни капли тепла, ни капли той мягкости, которую Кими иногда ловил в его взгляде. Он не смотрел на Антонелли — парень смотрел на Исака, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, почти враждебное и… собственническое. Словно он видел в нём угрозу, словно этот мотоциклист посягал на что-то, что принадлежало только ему. Исак подошёл к нему и протянул руку с той же широкой, открытой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Она была такой искренней, такой тёплой, что могла растопить любое сердце, но Оливер, казалось, оставался непроницаемым. — Здарова, — сказал он, глядя на Бермана с лёгкой хитрецой в глазах, которая говорила о том, что он всё понимает и ничего не боится. — Мне Кими много о тебе рассказывал. Говорил, что ты… Парень не договорил, ведь тут же столкнулся с убийственным взглядом кудрявого, который прожигал дыру в юном мотоциклисте. В этом взгляде было столько мольбы и отчаяния, что Исак мгновенно понял: лучше заткнуться, пока не поздно. Он лишь усмехнулся про себя, но промолчал, сделав вид, что ничего не случилось. Оливер не сразу пожал руку — он смотрел на неё так, будто это было что-то отвратное и недостойное его величества Бермана, а внутри Кими всё сжалось от страха, что он откажется. Но потом брюнет всё же сделал это — коротко, сухо, и сразу отдёрнул руку, будто обжёгся, будто прикосновение к Исаку было для него чем-то невыносимым. — Просто не люблю, когда меня трогают, — сказал брюнет, и в его голосе послышалась та самая колючесть, которая, казалось, стала его второй натурой. Он скрестил руки на груди, и его поза была закрытой, почти враждебной. — Понял, — ухмыльнулся Исак, и в его взгляде мелькнуло понимание. — Я запомню. Не трогать — значит не трогать. Как скажешь. Они немного помолчали — напряжённая, неловкая тишина повисла в воздухе, и Кими чувствовал, как она давит на него, заставляя его сердце биться быстрее, а ладони становиться влажными от волнения. Но Исак, как всегда, не умел долго молчать — он перевёл взгляд с одного на другого, и в его глазах загорелся тот самый озорной огонёк, который Кими так хорошо помнил. Фишка Исака в том, что он всегда искал приключений на свой зад и никогда не сидел на месте. — Слушайте, — сказал он, и его голос стал таинственным, почти заговорщицким, будто он собирался рассказать величайшую тайну. — Я тут нашёл одну заброшку. Дом в лесу, старый, полуразрушенный, с выбитыми окнами и скрипучими половицами. Говорят, там можно вызвать Пиковую Даму. Хотите сходить? Это будет приключение, каких вы ещё не видели! Представляете: старый дом, темнота, отражения в зеркалах... Кими побледнел — его лицо стало белым, как мел, и он почувствовал, как холодный пот выступает на ладонях, а сердце начинает биться где-то в горле. Даже когда Андреа увидел Фернандо, парень так не испугался. Он смотрел на Исака с неподдельным испугом, и его руки начали дрожать, как у маленького ребёнка, который услышал страшную сказку на ночь и теперь боится засыпать в темноте. — Это же страшно, — прошептал парнишка, и его голос был тонким, почти писклявым. — Там же призраки, говорят, и кто её вызывает, тот видит... Я не хочу, Исак. Пожалуйста, не надо. Давай лучше на речку сходим или в волейбол поиграем... — В этом и кайф, — усмехнулся Исак, и его улыбка стала ещё шире. — Ты же не трус, Кимстер? Я всегда знал тебя как смелого парня, который не боится никаких приключений. — Я не трус, — неуверенно сказал Кими, и его голос дрожал, выдавая его с головой. — Просто... просто я не люблю всякую мистику. Она меня пугает. Я лучше буду сидеть на ферме. — Мы пойдём, — вдруг сказал Оливер, и его голос был твёрдым, почти стальным, не терпящим возражений. Кими и Исак удивлённо посмотрели на него. В глазах Исака мелькнуло удивление, смешанное с одобрением, а Кими смотрел на Бермана так, будто тот только что предложил прыгнуть с крыши. «Совсем больной!? Оливер…» — мысли Антонелли тоже покоя парню не давали. — Правда? — переспросил Исак, и в его голосе послышалось восхищение. — Ты серьёзно? Я думал, ты из тех, кто отказывается от таких приключений. — Правда, — ответил Оливер, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Будет весело. Он не знал, зачем согласился. Может быть, просто хотел развеяться, отвлечься от мыслей, которые терзали его последние дни. Может быть, потому что хотел побыть с Кими подольше, подальше от этого дома, от этой рутины. А может быть, потому что хотел показать этому Исаку, что он не будет стоять в стороне, что он не позволит этому хую отнять у него то, что он сам ещё не готов был назвать своим. Они закатили мотоцикл в гараж Джорджа — старый, тёмный сарай, пахнущий маслом и бензином, — и пошли в лес, оставляя позади солнечный двор и уютную ферму. ❀❀❀ Лес встретил их прохладой и тишиной — такой глубокой, что казалось, будто наступил апокалипсис. Воздух был влажным и густым, пропитанным запахами хвои, прелой листвы и влажной земли, которая заглушала звуки. Дорога была узкой, едва заметной тропой, заросшей высокой травой и раскидистыми папоротниками, которые касались их колен, оставляя на одежде капельки росы. По обеим сторонам росли высокие сосны и берёзы — их кроны сплетались вверху, создавая зелёное полотно, сквозь которое с трудом пробивались редкие лучи солнца. Воздух пах хвоей, влажной землёй и грибами — тем особым, лесным запахом, который невозможно спутать ни с чем другим. Где-то в глубине леса стучал дятел — его дробь отдавалась эхом между стволами. — Красиво тут, — сказал Кими, оглядываясь по сторонам, и в его голосе слышалось искреннее восхищение. Он остановился на мгновение, вдыхая полной грудью лесной воздух, и чувствовал, как внутри него разливается спокойствие, смешанное с лёгкой тревогой перед заброшкой. — Ага, — согласился Исак, но в его голосе послышалась та самая загадочная нотка, от которой у Кими по спине пробежали мурашки. — Только тихо. Слишком тихо. — Что ты имеешь в виду? — спросил Оливер, насторожившись. Его голос стал твёрже, и он инстинктивно шагнул чуть ближе к Кими, словно готовясь защитить. — В таких местах всегда тихо, когда кто-то рядом, — загадочно сказал Исак, и его голос был почти шёпотом, отчего слова прозвучали ещё более зловеще. — Или когда там что-то есть. Лес не любит, когда его тревожат. Кими поёжился — по его телу пробежал холодок, и он невольно придвинулся ближе к Оливеру, чувствуя, как его плечо касается тёплого плеча брюнета. Городской заметил это движение — он чувствовал, как Антонелли дрожит, как его дыхание становится чуть более частым, — и нахмурился. Внутри него закипало раздражение, смешанное с беспокойством. «Какого черта он его пугает? — подумал Оливер, сжимая кулаки в карманах. — Он же видит, что Кими боится. Он же видит, как тот дрожит. Вот мразь, надо будет с ним поговорить, уебком». Но он ничего не сказал. Брюнет просто шёл рядом, чувствуя, как плечо Кими касается его, и это прикосновение было таким тёплым, таким мягким, что он почти забыл о своих мыслях, о голосе отца, о своих страхах и сомнениях. Городской просто шёл, слушая, как дышит деревенский рядом, и чувствуя, как внутри него разливается что-то, чему он боялся дать имя. Парни вышли на поляну, и перед ними открылся дом. Он стоял на холме, окружённый старыми, кривыми деревьями, которые, казалось, тянули к нему свои корявые ветви. Стены были тёмными, почти чёрными от времени, и казалось, что они впитали в себя всё от этого леса. Окна были выбиты — в них зияла пустота, чёрная и бездонная, и казалось, что оттуда кто-то смотрит на них яркими и хищными глазами. Крыша местами провалилась, и в этих провалах виднелась конструкция. На крыльце сидела ворона — большая, чёрная, с блестящими глазами, которая, увидев их, громко каркнула, и этот звук эхом разнёсся по поляне, пронзив тишину. Птица взмахнула крыльями и улетела, оставив после себя только лёгкий шелест перьев и необъяснимое ощущение тревоги. — Ой, — выдохнул Кими, и его голос был почти шёпотом. — Это... действительно страшно. — В этом и есть весь прикол, — усмехнулся Исак, и его улыбка была хитрой, почти предвкушающей. — Пошли, я покажу вам, что там внутри. Кими сглотнул. Его руки дрожали, и он чувствовал, как сердце колотится в груди. — Я не знаю, — сказал он. — Это выглядит... страшно. — Не ссы, я рядом, — сказал Оливер, и в его голосе было что-то твёрдое, уверенное. — Ничего не случится. Они подошли к двери. Она была старой, деревянной, и Исак открыл её с таким усилием, что она заскрипела. — Пошли, — сказал он, и первым шагнул внутрь. ❀❀❀ Внутри было темно — настолько темно, что казалось, будто свет не проникал сюда много лет, оставляя это место погребённым в собственной тени. Глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к полумраку, и Кими моргнул несколько раз, пытаясь разглядеть очертания комнаты. Пыль кружилась в воздухе, и Андреа почувствовал, как она щекочет нос, вызывая желание чихнуть. Запах был тяжёлым — смесь старого дерева, плесени и чего-то сладковатого, почти неуловимого, что могло быть остатками духов или сухих цветов, забытых здесь много лет назад. — Тут никто не жил дохуище лет, — сказал Исак, оглядываясь по сторонам, и его голос гулко разнёсся по пустым комнатам, возвращаясь к ним лёгким эхом. — Но вещи остались. Как будто люди просто встали и ушли, оставив всё на своих местах. Прикольно, да? В углу стоял старый стол, покрытый толстым слоем пыли, на котором можно было разглядеть очертания когда-то стоявших там предметов — кружки, может быть, вазы или книги. На стенах висели картины — пожелтевшие, с потрескавшейся краской, которая местами осыпалась, обнажая старое полотно. — Может быть, это портреты хозяев, — ответил Исак, и в его голосе послышалась та самая загадочная нотка, от которой у Кими по спине побежали мурашки. — Говорят, тут жила женщина, которая умерла в одиночестве. Она ждала кого-то много лет, но никто не пришёл. И её дух до сих пор бродит по дому, ищет того, кто сможет её успокоить, ну или она того убьёт. Антонелли вздрогнул, и его тело покрылось гусиной кожей. Он чувствовал, как холод пробегает по его позвоночнику, заставляя его зубы почти стучать, и он невольно придвинулся к Оливеру ещё ближе, почти касаясь его плеча. Ему хотелось схватить брюнета за руку, но деревенский сдержался, боясь, что это будет слишком навязчиво. — Ты веришь в призраков? — спросил Оливер, глядя на Исака, и в его голосе слышалось напряжение, смешанное с любопытством. — Нет, — ответил тот, и его улыбка стала чуть шире. — Но это весело. Страх — это же эмоция, которая заставляет нас чувствовать себя живыми. Разве не для этого мы здесь? Они прошли в соседнюю комнату — она была больше, с высоким потолком, от которого свисали остатки старой люстры с обломанными хрустальными подвесками. На полу лежал старый ковёр — такой выцветший, что на нём почти не было видно рисунка, только смутные очертания цветов, которые когда-то были яркими и живыми. На стене висело зеркало в тяжёлой, массивной деревянной раме, украшенной резьбой, изображающей какие-то древние символы. Зеркало было покрыто слоем пыли, но в нём всё равно отражались их лица — размытые, призрачные. — Это оно, — сказал Исак, и его голос стал почти шёпотом. — Зеркало. Говорят, если посмотреть в него в полночь, увидишь того, кого любишь. Или того, кто тебя убьёт. — Что надо делать? — спросил Кими, стараясь, чтобы его голос не дрожал, но он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, и слова давались ему с трудом. — Надо сесть вокруг него, — сказал Исак, садясь на пол и жестом приглашая их сделать то же самое. — И вызвать её. Она придёт, если мы будем достаточно настойчивы. Они сели на пол — Кими, Оливер и Исак, образовав треугольник вокруг старого, пыльного зеркала. Андреа чувствовал, как его руки дрожат, и он сжал их в кулаки, пытаясь успокоиться. Исак закрыл глаза, глубоко вздохнул и начал говорить — его голос был низким, почти гипнотическим: — Пиковая Дама, Пиковая Дама... приди к нам. Мы хотим увидеть тебя. Дай нам знак. В комнате стало холодно — внезапно, резко, так что Кими почувствовал, как его дыхание превращается в лёгкий пар. Волосы на его руках встали дыбом, а по спине пробежал холодок, от которого всё тело покрылось мурашками. Он смотрел в зеркало, и ему казалось, что в его глубине что-то движется — тень, силуэт, что-то, чего там быть не должно. — Исак, — молящее прошептал он, и его голос был почти беззвучным. — Прекрати. Пожалуйста, перестань... — Пиковая Дама, приди к нам... — продолжал Исак, и его голос становился всё тише, всё глубже, будто он сам начинал побаиваться, хоть и был скептичен. Вдруг зеркало задрожало — тихо, почти незаметно, но достаточно, чтобы Кими это заметил. Лёгкая вибрация пробежала по его поверхности, и в отражении что-то шевельнулось — тень, слишком большая, чтобы быть их собственными отражениями. Кими вскрикнул, отшатнулся и чуть не упал на Оливера, его тело сотрясала дрожь, а дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, испуганные всхлипы. Берман схватил его, притягивая к себе, и почувствовал, как сильно дрожит его тело, как быстро бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки. Внутри брюнета что-то сжалось, а потом разжалось с такой силой, что он чуть не закричал сам. — Харе его пугать, — настойчиво сказал он, и его голос был полон ярости и беспокойства одновременно. — Ты видишь, что ему страшно. Он прижал Кими к себе — крепко, почти отчаянно, чувствуя, как тот дрожит в его руках, как его тело сотрясает мелкая, нервная дрожь, а дыхание сбивается на прерывистые, испуганные всхлипы. Внутри брюнета закипала злость — на Исака, который так бездумно напугал его, на себя, который не смог защитить его от этого страха, на весь этот ёбаный дом. Его челюсть заскрипела, кулаки сжались, и он готов был броситься на Исака, но Антонелли был в его руках, дрожащий и беззащитный, и Берман не мог отпустить его, не мог оставить его одного. Исак открыл глаза — они блестели от смеха, и он засмеялся, громко, искренне, с той лёгкостью, которая, казалось, не имела ничего общего с той атмосферой, что витала в этой комнате. — Вы такие напуганные! — сказал он, и в его голосе не было злобы, только удивление и лёгкая насмешка. — Я просто пошутил! Зеркало не двигалось, это просто сквозняк. Кими посмотрел на него, и в его глазах стояли слёзы — большие, прозрачные, они дрожали на ресницах и готовы были сорваться вниз по щекам. Он смотрел на Исака с обидой, с той детской обидой, которая появляется, когда тебя обманывают те, кому ты доверяешь. — Это было не смешно, — сказал он, и его голос дрожал. — Ты меня напугал... — Прости, — Исак поднял руки в примирительном жесте, и его улыбка стала виноватой, почти извиняющейся. — Я не хотел. Я думал, вы оцените шутку. Правда, не думал, что ты так испугаешься. Кудрявый встал, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и брюнет поднялся рядом с ним, чувствуя, как внутри него закипает ярость — тёмная, горячая, она жгла его изнутри и требовала выхода. Он шагнул к Исаку, готовый сказать ему всё, что он думает о таких уебанских шутках, но деревенский остановил его — мягко, но настойчиво положил руку на его грудь, заставляя замереть на месте. — Всё нормально, — сказал Кими, хотя его голос всё ещё дрожал, и в нём слышалась та самая уязвимость, которая делала его таким беззащитным и милым. — Просто... не делай так больше, пожалуйста. Исак кивнул, и на его лице появилось виноватое выражение — он явно чувствовал себя неловко, понимая, что перегнул палку. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягче. — Обещаю, больше никаких шуток. Подобных... — улыбчиво сказал тот. — Пойдёмте к нам домой. Папаша приготовил обед, и у него, между прочим, лучшая картошка в деревне. Они вышли из дома, и солнечный свет ударил им в глаза — яркий, тёплый, он казался почти ослепительным после той темноты, что была внутри. Парнишка зажмурился на мгновение, чувствуя, как его глаза привыкают к свету, и глубоко выдохнул, чувствуя, как страх постепенно отпускает его, уступая место усталости и облегчению. Брюнет положил руку ему на плечо — тепло, уверенно, и Кими почувствовал, как его сердце начинает биться ровнее, как напряжение уходит из его тела, уступая место той тёплой, спокойной уверенности, которая появлялась только рядом с городским. Он поднял на него глаза, и в них мелькнула благодарность — тихая, искренняя, которая не требовала слов. ❀❀❀ Дом Исака был небольшим, но уютным — таким, где каждая доска, каждая деталь хранила тепло прожитых лет, и казалось, что сам воздух здесь был пропитан домашним уютом и добротой. Он стоял окружённый старыми яблонями, ветви которых клонились к земле под тяжестью налитых плодов, и кустами смородины, уже начинавшей краснеть на солнце. У порога росла сирень — её пышные гроздья уже отцвели, но запах всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежего хлеба, который доносился из открытого окна, и этот запах был таким родным, таким тёплым, что Кими почувствовал, как внутри него разливается спокойствие. Где-то в траве стрекотали кузнечики, а на заборе сидел пушистый рыжий кот и смотрел на них с ленивым любопытством. Они зашли в дом, и их встретил мужчина — высокий, худой, с русыми, слегка тронутыми сединой волосами, и добрыми, но внимательными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Это был дядя Макс — отец Исака, человек, о котором Андреа слышал много хорошего, но видел лишь пару раз. — Исак, ты вернулся, — сказал он, и его голос был низким и сильным, с той особенной хрипотцой, которая появляется у людей, привыкших много работать руками. — И друзей привёл. Не каждый день у нас такие гости. — Да, пап, — сказал Исак, снимая куртку и вешая её на крючок у входа. — Это Кими и Оливер. Я им обещал, что у нас самый вкусный обед в деревне. Макс посмотрел на них внимательным, изучающим взглядом, и его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула лёгкая, едва заметная искорка одобрения. — Садитесь, — сказал он, жестом приглашая их к столу, который уже был накрыт. — Еда готова, и я не люблю, когда она остывает. Они сели за стол, и Кими почувствовал, как у него заурчало в животе при виде всего этого изобилия. На столе стояла большая тарелка с дымящейся картошкой, посыпанной зеленью, жареное мясо, салат из свежих овощей, только что сорванных с грядки, и кувшин с компотом, в котором плавали кусочки яблок и вишни. Запах был таким аппетитным, что Антонелли с трудом сдержался, чтобы не наброситься на еду. — Я всё про вас знаю, — сказал Макс, глядя на Оливера, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. — Ты тот самый городской, о котором мне рассказывали. Оливер напрягся — его плечи чуть приподнялись, челюсть сжалась, и в глазах мелькнула настороженность. Он не любил, когда о нём говорили в третьем лице, особенно когда он не знал, что именно было сказано. — Да, — сказал он коротко, не добавляя ни слова больше. — Кими о тебе рассказывал, — усмехнулся Макс, и его глаза блеснули смешинками. — Говорил, что ты колючий, как ёж, и что к тебе нужен особый подход. Сказал, что ты похож на розу — красивый, но шипастый. Кими покраснел до корней волос — он почувствовал, как жар заливает его щёки, и он уставился в тарелку, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих. Ему хотелось провалиться сквозь землю от смущения. Макс посмотрел на них долгим, внимательным взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — тёплое, отеческое. — Жрите, — сказал он, пододвигая к ним тарелку с мясом. — Вы растёте, вам нужно есть. В вашем возрасте я мог съесть целого поросёнка за раз, и мне всё было мало. Они ели молча, но в этой тишине было что-то тёплое, домашнее — как будто они были семьёй, собравшейся за одним столом после долгого дня. Кими чувствовал, как уют разливается по всему его телу, и он был счастлив — просто счастлив быть здесь, рядом с этими людьми. Рядом с ним были Оливер и Исак. — Как вы там? — спросил Макс, наливая себе чай из старого, поцарапанного чайника. — В заброшке? Небось, с ума сошли от этих баек? — Страшно было, — признался деревенский, и в его голосе слышалась лёгкая, детская искренность. — Но интересно. Я никогда раньше не был в таких местах. — Я в вашем возрасте тоже любил такие приключения, — улыбнулся Макс, и в его глазах мелькнула ностальгия. — Мы с друзьями лазали по старым домам, искали клады, вызывали духов. Но потом вырос. Появились заботы, работа, семья... А приключения остались в прошлом. Наслаждайтесь вашим возрастом, ребятки. Они проговорили весь вечер. Исак рассказывал о заброшке, о том, как он нашёл это место, о том, как изучал историю Пиковой Дамы, и Кими слушал его с широко открытыми глазами, в которых горел искренний интерес. Оливер молчал, но тоже слушал — внимательно, вдумчиво, и его взгляд иногда останавливался на кудряше, когда тот смеялся или задавал вопросы. — А ты, Оливер, — спросил Макс, поворачиваясь к нему. — Ты любишь приключения? Или ты из тех, кто предпочитает сидеть дома и просирать время в телефоне? — Не знаю, — ответил тот, и в его голосе послышалась лёгкая неуверенность. — Может быть, люблю. Может быть, нет. Я ещё не решил. — Тогда тебе стоит остаться здесь подольше, — сказал Макс, и его голос стал серьёзным, почти задумчивым. — Это место меняет людей. Оливер посмотрел на него, и в его глазах мелькнула какая-то мысль — глубокая, тяжёлая, которую он не высказал вслух. Он чувствовал, что Макс говорит о чём-то важном, о чём-то, что касалось его лично, и это заставляло его задуматься. А потом они вышли на улицу, и вечерняя прохлада коснулась их лиц, унося с собой тепло дома и оставляя только тишину наедине со звёздами. ❀❀❀ Солнце уже село, и небо начало темнеть, переливаясь от розового к глубокому синему, словно художник смешивал краски на палитре. Где-то вдалеке каркали вороны, их голоса были последними звуками уходящего дня, а на западе небо было всё ещё розоватым — последние лучи заката уходили за горизонтом, оставляя после себя тёплое, золотистое свечение. Воздух стал прохладным, и Кими почувствовал, как ветер касается его лица, играя с его кудрями и принося запах жасмина и речной воды. — Пойдём, — сказал Исак, и его голос был тихим, почти благоговейным. — Я знаю одно место. Там красиво. Особенно сейчас, когда загораются звёзды. Они пошли за ним, и через несколько минут вышли к оврагу. Место было прекрасным — крутой склон, поросший мягкой, шелковистой травой, и внизу, в глубокой ложбине, журчала река, её воды мерцали в лунном свете, как тысячи серебряных искр. Ветви старых ив нависали над водой, касаясь её гладкой поверхности, и луна отражалась в ней, создавая впечатление, что на дне реки светится ещё одно небо, такое же бесконечное и загадочное. — Садитесь, — сказал Исак, садясь на траву и жестом приглашая их сделать то же самое. Кими и Оливер сели рядом, чувствуя, как прохладная трава касается их ладоней, как ветер шевелит их волосы, и в этом моменте было что-то волшебное, почти нереальное. Было тихо — так тихо, что казалось, будто весь мир замер, чтобы послушать, как бьются их сердца. Только где-то в траве стрекотали кузнечики, и река журчала внизу, создавая ту самую мелодию, которая была необыкновенно красива. На небе зажглись первые яркие звёзды — они были такими яркими, такими близкими, что казалось, можно было дотянуться до них рукой. — Красиво, — прошептал Кими, глядя вверх, и в его голосе было столько восхищения, что Оливер почувствовал, как его сердце сжимается. — Ага, — согласился Исак, и тоже смотрел на звёзды, но его глаза хитро блестели. А Оливер смотрел на кудрявого — на то, как в его больших, распахнутых глазах отражаются звёзды и луна, создавая в глубине зрачков целую вселенную, мерцающую и бесконечную. Каждая искорка света находила своё отражение в этих карих глазах, делая их ещё более тёплыми, ещё более живыми, и брюнет не мог отвести взгляда, словно боялся пропустить что-то важное, что-то, что могло изменить его навсегда. Кими сидел рядом, такой беззащитный, такой открытый, и в его лице было столько доверия, столько надежды, что у Оливера перехватывало дыхание. Ветер играл с его кудрями, и они мягко шевелились, касаясь его щёк, а на губах застыла та самая улыбка — лёгкая, искренняя, почти детская. Но мысли Оливера были далеко. Они блуждали в лабиринтах его собственного сознания, сталкиваясь с воспоминаниями, страхами и сомнениями, которые он так старательно прятал за маской безразличия. Он думал о том, что сказал ему Джордж у старой яблони, когда они стояли вдвоём под её зелёными ветвями. Он вспоминал каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу, которую Рассел делал, чтобы дать ему время осознать сказанное. «Может быть, он прав, — думал Оливер, чувствуя, как внутри него что-то меняется, как стена, которую он строил годами, начинает давать трещины. — Может быть, я действительно могу...» Он посмотрел на Кими снова. Тот сидел рядом, смотрел на звёзды, и его лицо было таким спокойным, таким счастливым, что у Оливера перехватило дыхание. «Я хочу быть рядом с ним, — подумал он, и эта мысль была такой ясной, такой интимной, что он не мог спорить с ней. — Я хочу смотреть на звёзды с ним. Я хочу...» Он не закончил мысль. Но он знал, что это правда. И он знал, что боится. Боится этого чувства, боится того, что оно может значить, боится того, что он не сможет его контролировать. — Олли, — сказал Кими, не глядя на него, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Ты знаешь, что я рад, что ты здесь? — Знаю, — ответил Оливер, и в его голосе было что-то мягкое, почти нежное, что он не мог скрыть. — Я тоже рад. Кими повернулся к нему и улыбнулся. В свете звёзд его улыбка казалась самой красивой вещью на всём белом свете — она была тёплой, искренней, она освещала его лицо изнутри и заставляла сердце Бермана колотиться. — Спасибо, что пришёл, — сказал он. — Что ты был рядом. «Может быть, у нас есть шанс, — думал Кими, глядя на звёзды и чувствуя, как тепло разливается по его телу. — Может быть, он тоже чувствует что-то. Может быть, я не ошибаюсь». Но он не знал, что Оливер борется с собой. Не знал, что тот решил сказать ему правду. Завтра. Или послезавтра. Как только он соберётся с силами, как только перестанет бояться собственных чувств. — Так, — сказал Исак, нарушая тишину и поднимаясь с травы. — Пойдёмте домой? Уже поздно, и мне завтра рано вставать. Они встали и пошли назад. Кими шёл рядом с Оливером, и их руки почти касались друг друга — такое маленькое, почти незаметное прикосновение, но оно было таким тёплым, таким правильным, что Кими не хотел его терять. Он чувствовал, как внутри него разливается спокойствие, как тревога уходит, уступая место чему-то новому — чему-то, что он боялся назвать. «Сегодня был хороший день, — думал он, глядя на звёзды и чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с шагами Оливера. — Очень хороший. Я запомню его навсегда». Они не знали, что завтра всё изменится.