Лето, которое изменит всё

Солнце только начинало подниматься из-за горизонта, окрашивая небо в нежные персиковые и розоватые тона, которые постепенно перетекали в золотистый и янтарный свет, разливаясь по всему небу. Когда Кими наконец проснулся, первое, что он почувствовал, — это тепло. Но не от солнца, как многим могло показаться, а откуда-то изнутри, из самой глубины его груди. Это было согревающее, трепетное чувство первой влюбленности, которое разгоралось в нём с каждым днём всё ярче и сильнее. Кудряш буквально жил этим чувством все дни, что Оливер был рядом. Это тепло было таким светлым, таким нежным и невероятно настоящим, что он улыбнулся, даже не разлепляя сонных глаз, а улыбка была искренней, чистой, почти детской — той самой, которую он дарил только в самые счастливые моменты своей жизни и только самым близким для него людям. У деревенского таких можно было по пальцам пересчитать. Чувство разливалось по его телу, заполняя каждую клеточку, каждую частичку, проникая в самые потаённые уголки его души, согревая изнутри, как мягкий, пушистый плед в холодный зимний вечер, когда хочется просто жить светлым моментом. Ему казалось, что он парит над кроватью, лёгкий, как пушинка. Кудрявый был свободен от всех тревог, страхов и сомнений, которые так часто терзали его в последнее время. Антонелли чувствовал себя невесомым, почти прозрачным, как будто его тело состояло из одного только счастья и солнечного света, а может, так и было. День желал быть многообещающим, и Андреа понимал, что это будет один из самых приятных, да и наверно самых запоминающихся дней этим летом. За окном щебетали птицы — их голоса были чистыми и звонкими, они перекликались друг с другом, создавая ту самую утреннюю мелодию, которую Кими так любил и которая всегда наполняла его сердце радостью и умиротворением. Одна птица пела особенно громко, и её трели были похожи на маленькие колокольчики, которые звенят в такт с ветром. Этот звук был таким мелодичным, таким пронзительно-красивым, что Андреа невольно задержал дыхание, чтобы послушать её и насладиться каждой секундой чудесного утра, ведь именно утром всё только начинается, и если день плохой, он лишь быстрее кончается. Где-то вдалеке залаяла собака, и этот звук был таким привычным, таким домашним и родным, что внутри Антонелли оживало спокойствие, как тёплая волна, которая окутывает тебя с головой и уносит в мир уюта и безопасности. Он потянулся, чувствуя, как приятная ломота разливается по телу. После недолгих морганий и попыток разлепить сонные глаза он зажмурился и обвёл привычным, милым взглядом всю комнату. Веки были тяжёлыми от сна, но внутри него горел тот самый огонёк, который не давал ему оставаться в постели ни секунды дольше — огонёк предвкушения, радости, надежды и той самой любви, которая переполняла его до краёв, что адреналин зарождался внутри и его срочно нужно было куда-то выплеснуть. Антонелли глазами пробежался по всем своим игрушкам, приветствуя каждую в своих мыслях, и на мгновение он просто захотел их всех обнять, не обделяя никакую плюшевую сущность. К этим мягким ребятам Кими всегда относился особенно и ценил каждую, например этого крокодильчика, что Джордж привез ему из города, он назвал — Абрикос. Его кудряш очень любит тискать по утрам, ведь именно этот малыш собирает на себя все тёплые лучи, будто был маяком для них. В комнату проникал мягкий, золотистый свет и окутывал всё вокруг тёплым сиянием, словно невидимое покрывало, сотканное из солнечных лучей и летнего тепла. Пылинки танцевали в воздухе, кружась в медленном, завораживающем вальсе, и Кими смотрел на них, думая о том, что будет сегодня днём. Сегодня он скажет Оливеру правду. Кими многое замалчивал, но именно сейчас кудряш понял, что больше не может утаивать. Это чувство влюбленности росло в нём с каждым днём, как цветок, который тянулся к солнцу, набираясь сил и энергии, а сегодня оно достигло своего пика, распустившись в его груди огромным, ярким бутоном, который был готов раскрыться и показать миру всю свою красоту. Скорее всего, это был пион или гортензия, но это уже нужно спрашивать у Джорджа, ведь отчим у нас за сад отвечает. Андреа больше не мог прятать свою любовь, не мог скрывать её за улыбками и неловкими шутками. Он должен был сказать. Должен был освободиться от этой тяжести, которая одновременно давила на него неподъемным грузом недосказанности и придавала сил, что Антонелли так были нужны, ведь от них парень питался и насыщался днями, которые проводил в кругу Оливера и друзей. Кудрявый встал с кровати, и его ноги коснулись прохладного деревянного пола. Тот был шершавым, чуть потрескавшимся от времени, но тёплым от утреннего солнца, которое уже начало понемногу прогревать комнату. Это ощущение было таким приятным, что Кими почувствовал, как его кровь быстрее бежит по венам, разнося по всему телу то самое чувство предвкушения. Он подошёл к окну и распахнул его нараспашку. В комнату ворвался свежий, утренний воздух — влажный, прохладный, с запахом мокрой травы и цветущего жасмина, который смешивался с ароматом нагретой земли и утренней росы. Этот запах был знакомым и любимым Кими. С таким запахом парень всегда любил начинать дни; иногда будни были унылые, но тональности и ноты сегодняшнего утра были другими… совсем не тяжёлыми, как в тот день, когда дождь охватил всю деревню. Деревенский прикрыл глаза и глубоко вдохнул, чувствуя, как его лёгкие наполняются чистотой и свежестью. Где-то внизу, в саду Джорджа, уже бегали куры, их кудахтанье было таким громким и недовольным. Видимо, Рассел ещё не успел покормить этих всадников апокалипсиса. На ветке старой яблони сидел пушистый воробей и чистил свои пёрышки, его маленькие движения были такими грациозными и беззаботными, что Андреа просто сладко усмехнулся. — Доброе утро, — его голос был слегка хрипловатым спросонья, но таким же добрым и приятным уху. Ветер коснулся его лица, мягко шевеля шоколадные кудри, и Кими почувствовал, как его сердце наполняется той самой лёгкостью, которая бывает только в такие моменты — когда ты знаешь, что сегодня всё изменится, и это изменение будет значимым. Он смотрел на просыпающийся сад, на деревья, которые начинали шелестеть листвой, на траву, которая ещё блестела от росы, и в мыслях уже теплились те самые слова, что сегодня будут проговорены вслух. «Олли, ты мне нравишься… Да! Так и скажу». Антонелли не раз думал, как он будет признаваться кому-то в чувствах, но не думал, что этот день настанет так скоро. А собственно, что может быть лучше, чем чувства первой влюбленности? Наверно, еда. Ну, это второе. А вот ощущение бабочек в животе, когда ты просто хочешь смотреть, как твой объект симпатии дышит, и молчать, просто молчать, наслаждаясь каждым моментом, что ты проводишь с ним. Буквально расцветая друг с другом, когда всё, что ты хочешь, — это быстрее увидеться и радоваться, что этот человек есть в твоей жизни. Солнце уже начало подниматься выше, и его лучи проникали сквозь листву старой яблони, вырисовывая на траве причудливые золотистые узоры. Они танцевали на земле, как живые, и Кими смотрел на них с неприкрытым восторгом и блеском в глазах. Он слышал, как ветер шевелит листву, создавая мягкий, успокаивающий, атмосферный шум, который смешивался с далёким пением птиц и стрекотом кузнечиков, прячущихся в высокой траве. Воздух был тёплым, но не душным — он обволакивал кожу, и в нём уже летал уловимый запах полевых цветов, что деревенский так хотел собрать их, ведь они бы украсили его комнату как никогда. Внутри будто выключили все плохие эмоции, чувства и ощущения и оставили только светлые и искренние. Он знал, что Оливер тоже что-то чувствует. Кудряш видел это в его взгляде, в том, как он смотрел на него, когда думал, что Кими не видит. В том, как его лицо смягчалось, когда деревенский улыбался. В том, как он обнимал его, когда тот боялся. Это не могло быть просто дружбой. И Кими был уверен в этом. Подросток был не просто уверен, он готов был ставить ставки. Оливер боялся своих чувств, но они были. Антонелли уже научился считывать некоторые эмоции на лице городского, научился понимать, что он чувствует, и это нельзя было подделать или так правдоподобно сыграть. Андреа быстро умылся, чувствуя, как прохладная вода освежает его кожу, смывая остатки сна. Он смотрел на своё отражение в зеркале и улыбался. Его глаза блестели, и в них был тот самый свет, который появлялся только тогда, когда тот думал об Оливере. Деревенский аккуратно расчесал свои непослушные кудри, которые, как всегда, вились в разные стороны, и надел свою любимую лёгкую, тонкую рубашку — ту самую, которая пахла лавандой и деревом. Она была мягкой, почти шёлковой на ощупь, и Кими чувствовал, как та касается его кожи, словно обнимая его и поддерживая в том, чтобы эти слова наконец были услышаны. Он поправил воротник и посмотрел на себя в зеркало ещё раз, довольно ухмыльнувшись и поправив кудри. Парень параллельно настраивал себя на этот важный шаг. «Ты сможешь, — сказал он своему отражению. — Ты сможешь сказать ему. Потому что ты любишь его. И он должен знать. Всё будет хорошо, рано или поздно, точно». ❀❀❀ Джордж стоял у плиты, которая уже успела нагреться за время готовки, и его крупные, натруженные руки ловко помешивали что-то в большой, видавшей виды сковороде. Масло шипело и потрескивало, разбрасывая вокруг себя мелкие, золотистые брызги, а над сковородой поднимался лёгкий, прозрачный пар, смешиваясь с ароматом ванили, сливочного масла и свежего теста. Джордж был сосредоточен, его лицо слегка раскраснелось от жара, идущего от плиты, но на губах играла та самая тёплая, спокойная улыбка, которую Кими знал с самого детства. На столе, накрытом льняной скатертью с вышитыми по краям мелкими цветочками, уже стояла большая, керамическая тарелка, доверху наполненная горкой горячих, пышных блинов. От них всё ещё исходил лёгкий, едва заметный пар, который поднимался к потолку тонкими, причудливыми струйками, и каждый блин был идеально поджаренным — с хрустящими, золотистыми краями и мягкой, пористой серединой. На поверхности блинов поблёскивали мелкие капельки растопленного масла, и они медленно стекали по тёплой стопке, оставляя после себя маслянистые, аппетитные дорожки. Рядом с тарелкой красовалась горка свежих ягод, собранных, судя по всему, только что с кустов — крупная, бархатистая малина, которая таяла во рту; нежная, чуть кисловатая смородина, переливающаяся на свету рубиновыми и чёрными боками; а также несколько ярких, сочных ягод клубники, которые благоухали своим неповторимым, летним ароматом. Рядом с ягодами стоял высокий, стеклянный кувшин, покрытый мелкими царапинами от времени, из которого доносился свежий, чуть сладковатый запах парного молока, ещё хранящего утреннюю прохладу. Солнечный свет проникал через широкое, чисто вымытое окно, заливая всё вокруг тёплым, золотистым сиянием. Он падал на стол, на блины, на ягоды, делая их ещё более аппетитными и почти сказочными. Тени от оконной рамы ложились на пол длинными, ровными полосами, и в этой игре света и тени было что-то невероятно уютное, почти магическое. В воздухе витал запах лета — для каждого он свой, но для носа Антонелли он был сладким, густым, с нотками мёда и лилий, проникающий в дом через приоткрытую форточку. Кими почувствовал, как внутри него начинает шевелиться то самое, тёплое, почти забытое за последние дни чувство уюта и спокойствия. Это был тот самый домашний вайб, который он так любил, который всегда ждал его в этом доме, несмотря ни на что. Тот самый, который дарил ему чувство безопасности, защищённости и любви. Он вдохнул полной грудью этот смешанный аромат — горячих блинов, сладких ягод, свежего молока и нагретого солнцем дерева — и почувствовал, как его плечи опускаются, как уходит напряжение, которое он носил в себе последние дни. Обычно все его прошлые дни были эмоциональными, точно не спокойными, а тут что-то особенное. И в такие моменты ты сам понимаешь, что нужно радоваться тем мелочам, что окружают нас каждый день, будь то близкие люди, животные или просто незаметные запахи, из-за которых ты начинаешь ощущать жизнь иначе. Учуяв все эти, такие родные и знакомые запахи, его желудок приветливо и громко заурчал, словно напоминая, что он голоден и что пора наконец насладиться этим простым, но таким важным моментом. Кими улыбнулся, чувствуя, как его сердце наполняется благодарностью к этому человеку, который стоял у плиты и готовил для него завтрак, словно ничего не изменилось. Джордж был самым важным человеком в жизни парня, и если бы не он, то не известно, как бы сейчас жилось подростку. — Доброе утро, сынок, — сказал Джордж, оборачиваясь. Его лицо озарила отцовская улыбка. — Выспался? — Доброе утро, пап, — ответил Кими, чувствуя, как улыбка сама расплывается на его лице. Он подошёл к отчиму и обнял его, чувствуя, как сильные, надёжные руки сжимают его в ответ. — Выспался. Очень хорошо. Сегодня такой красивый день. — Это точно, — Джордж похлопал его по спине и отпустил. — Садись, я приготовил твои любимые блины с малиной. Ты же их любишь? — Ты лучший, — с этим искренним комплиментом Кими сел за стол и взял в руки тарелку. Он отломил кусочек блина и отправил его в рот, чувствуя, как сладость тает на языке, наполняя его теплом и ублажая голодный желудок. Джордж сел напротив, наливая себе чашку терпкого, густого кофе, от которого поднимался пряный, горьковатый пар. Он сделал глоток, и его глаза поверх кружки смотрели на сына с лёгкой, едва заметной тревогой, которую он не мог скрыть, как бы ни старался. В его взгляде читалась та самая отцовская чуткость, которая позволяла ему замечать даже самые мелкие изменения в настроении Кими. Он видел, что Андреа сегодня особенный — какой-то слишком светлый, слишком счастливый, слишком живой. Его движения были легче, улыбка — шире, а глаза блестели тем особенным, внутренним светом, который появлялся только тогда, когда человек чувствовал себя по-настоящему счастливым. И это не могло не настораживать. Нет, Андреа и раньше был таким — милым, открытым, всегда готовым улыбнуться всему миру, — но сейчас парень буквально светился изнутри, как будто внутри него зажгли маленькое, тёплое пламя. — Ты сегодня какой-то другой, — сказал он, отпивая ещё один глоток, и его голос звучал мягко, но с ноткой беспокойства. Он поставил кружку на стол, и пальцы его слегка барабанили по керамической поверхности. — Что-то случилось? Кими поднял на него свои карие глаза, которые на солнце, проникающем через окно, и от игры света, танцующего на стенах, были такими щенячьими, такими доверчивыми и отдавали почти янтарными — тёплыми, с золотистыми искорками, которые мелькали в глубине зрачков при каждом движении. Андреа всегда говорил правду отчиму, всегда делился с ним самыми сокровенными мыслями и переживаниями, но сейчас, в этот момент, он просто не хотел раскрывать такое. Не потому что боялся или не доверял, а потому что его чувства к Оливеру были такими хрупкими, такими новыми и пугающими, что он не мог произнести их вслух. Кудрявый знал, что если расскажет, то Рассел будет волноваться — будет переживать, задавать вопросы, лезть в душу, а парень не хотел такого допускать. Джордж итак переживает за каждый его чих, за каждую царапину, за каждую грустную мысль, которая мелькает на его лице, а если он узнает, что Антонелли впервые влюбился, по-настоящему, глубоко и безоглядно… даже боюсь представить, что будет. — Всё хорошо, пап, — улыбнулся он, и его улыбка была такой же тёплой, как солнечный свет, заливающий кухню. — Просто… сегодня хороший день. Я чувствую себя счастливым. Джордж посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, слегка прищурился, словно пытался разглядеть что-то, скрытое за этой улыбкой, и медленно кивнул. Он видел, что Кими что-то скрывает, что-то недоговаривает, но не стал настаивать. Он понимал, что сын скажет, когда будет готов, когда лично для парня наступит то самое время, когда слова найдут путь наружу. Рассел доверял своему сыну, и эта тихая, спокойная вера была сильнее любого любопытства. — Ладно, — сказал он, кивая, и его голос стал мягче, почти отеческим. — Тогда наслаждайся этим днём. Ты заслуживаешь счастья, Кими. Ты заслуживаешь его больше, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Но не позволяй этому чувству ослепить тебя. Кими улыбнулся и продолжил есть, чувствуя, как его сердце наполняется теплом от этих слов, от той безусловной любви, которая исходила от этого человека, сидящего напротив. Он знал, что Джордж всегда будет на его стороне, всегда будет поддерживать его, даже если не будет до конца понимать, что происходит у него в душе. Это знание было трепетным и нежным, как этот лучистый день, и оно давало ему силы идти вперёд, не оглядываясь назад. Они позавтракали, болтая о всякой ерунде — о погоде, которая обещала быть ясной и тёплой; о курах, которые уже успели за день переполошить весь двор; о том, что Годзилла снова пыталась сбежать через дыру в заборе и Джорджу пришлось ловить её по всему двору, размахивая ведром с зерном и громко ругаясь на весь участок. Кими смеялся над этой историей, представляя, как его отчим, такой серьёзный и брутальный, бегает за вредной, рыжей курицей, и внутри него было так спокойно и радостно, так легко и беззаботно, что он чувствовал себя почти ребёнком. — Слушай, — сказал Джордж, когда они закончили завтракать, убирая тарелки в раковину. — Сегодня к нам должны прийти Шарль и Оливер. Шарль хотел поговорить о чём-то, какое-то его дело. И Лео приведут. — Лео? — Кими засветился, и его глаза загорелись тем самым огоньком, который появлялся при упоминании чего-то приятного и родного. — Правда? Они придут? — Правда, — улыбнулся Джордж, и его лицо стало мягче. — Так что не уходи далеко. Будем сидеть во дворе, чай пить. Погода хорошая, ветер тёплый, самое то для чаепития в саду. Кими кивнул, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, как лёгкое волнение пробегает по телу. Оливер придёт. Они увидятся. И сегодня он скажет ему правду. Сегодня он наконец освободится от этой тяжёлой, но такой сладкой тайны, которая жила в его груди столько дней. Он вышел во двор, вдохнул свежий, влажный воздух, который пах нагретой солнцем травой, цветущим жасмином и чем-то сладким и манящим, и просто довольно улыбнулся. Солнце уже поднялось высоко, его лучи касались кожи, заставляя её теплеть, и это ощущение было таким беззаботным и безумно чудесным. Где-то кукарекал Ландо, его голос, звонкий и важный, смешивался с пением птиц, которые прятались в кронах старых яблонь, и этот звук был как музыка, которую знала только эта деревня. Кими присел на деревянное, нагретое крыльцо, шершавое от времени, обхватил колени руками и посмотрел на небо. Оно было ясным, голубым, бесконечным, и в его глубине плыли редкие, пушистые облака, которые складывались в причудливые силуэты. Он смотрел на них, и его мысли были об Оливере. О том, как он скажет ему о своих чувствах. О том, как Оливер улыбнётся — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только в самые искренние моменты. О том, как он скажет, что тоже чувствует что-то, что его сердце тоже бьётся быстрее, когда они рядом. И в этот момент Кими был абсолютно счастлив, потому что он верил в это. «Сегодня важный день, — подумал он. — Сегодня всё изменится». ❀❀❀ Через час за калиткой послышались голоса — они доносились со стороны дороги, приглушённые расстоянием, но уже узнаваемые. Кими поднял голову, и его взгляд упал на фигуру Шарля, который открывал калитку. Его лицо было приветливым, на нём играла добрая, лёгкая улыбка, а в руках он держал небольшую корзинку, из которой, судя по всему, доносился аромат свежей выпечки. За ним, чуть позади, шёл Оливер — его походка была напряжённой, плечи слегка приподняты, а на лице застыло то самое выражение настороженности, которое Кими уже научился замечать, но которое сегодня казалось чуть мягче и слегка спокойнее. Берман был одет в свою обычную тёмную футболку, которая выгодно подчёркивала его фигуру, и лёгкие шорты, а его волосы, слегка растрёпанные ветром, падали на лоб. Рядом с ними, чуть впереди, с радостным лаем бежал Лео. Его короткие лапки быстро перебирали по земле, и он то и дело подпрыгивал, пытаясь рассмотреть всё вокруг. Увидев Кими, Лео радостно залаял — звонко, счастливо, заливисто — и бросился к нему, виляя хвостом изо всех сил так, что казалось, будто он вот-вот оторвётся. Его маленькое тельце дрожало от предвкушения, а язык уже высунулся наружу от удовольствия. — Лео! — Кими встал и присел на корточки, широко раскинув руки, чтобы встретить маленькую собачку. Его сердце залилось радостью от этого тёплого, искреннего приветствия. Лео прыгнул к нему в руки, буквально влетев в его объятия, и его хвост бил с такой скоростью, что казалось, он с минуты на минуту взлетит. Собачка виляла им, облизывая лицо Кими своим влажным, шершавым языком, и тот засмеялся — звонко, искренне, запрокинув голову, чувствуя, как тепло разливается по его телу от этого маленького, но такого важного момента. Лео был одним из тех созданий, которые умели любить безоговорочно, не спрашивая, не осуждая, не требуя ничего взамен, и его любовь была такой же чистой и светлой, как этот солнечный день. В отличие от некоторых, да, Оливер? — Я тоже рад тебя видеть! — сказал Кими, поглаживая собаку по мягкой, шёлковистой шерсти, которая переливалась на солнце кремовым отливом. — Доброе утро, Кими! — сказал Шарль, подходя ближе, и его голос был мягким, с ласковым тоном. Он остановился рядом, поправляя корзину в руке, и его лицо осветила приветливая улыбка. — Как спалось? — Отлично, — ответил Кими, поднимаясь на ноги и отряхивая руки от шерсти Лео, которая прилипла к ладоням. Он посмотрел на Оливера, который остановился в паре шагов, засунув руки в карманы, и его сердце забилось быстрее — так сильно, что он боялся, что это услышат все вокруг. Солнечный свет падал на лицо брюнета, подчёркивая его резкие, красивые черты, и Кими почувствовал, как его щёки начинают теплеть. — Доброе утро, Олли. — Привет, — ответил Оливер, и его голос был тихим, почти спокойным, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у него по утрам. Он выглядел уставшим — под глазами залегли лёгкие тени, а на лице читалась внутренняя борьба, которую он так старательно прятал за маской безразличия. Но в его глазах мелькнула лёгкая улыбка, когда он увидел Кими, и это была та самая, редкая, почти незаметная искра тепла, которая появлялась только тогда, когда он чувствовал себя в безопасности. Кими заметил её и замер на мгновение, чувствуя, как его сердце пропускает ударение от этой маленькой, но такой ценной детали. Они прошли во двор, где уже стоял небольшой, деревянный стол с чайником, расписанный рисунками грибов разных мастей, и керамическими чашками, которые Джордж достал специально для гостей. На столе также красовалась тарелка с шоколадным печеньем, которое Кими заметил и облизнул пересохшие губы. Солнечный свет заливал всё вокруг золотистым, тёплым сиянием, и Лео крутился у ног Кими, не желая отходить от него ни на шаг, виляя хвостом и время от времени тихо лая, чтобы привлечь внимание. Джордж вышел из дома, приветствуя гостей своей тёплой, открытой улыбкой, и все сели за стол, чтобы насладиться этим тёплым, семейным утром. Они пили чай и болтали о всякой ерунде. Шарль рассказывал о своих планах на лето, Джордж делился истории о курах, Кими смеялся над рассказами о животных. Оливер молчал, но Кими видел, как он наблюдает за ним. Как городской смотрит на него, когда тот улыбается. Как его глаза становятся мягче с некой едва уловимой ноткой теплоты и, кажется, заботы. — Знаете, — сказал Шарль, ставя чашку на стол. — Я слышал, что вы вчера в заброшку ходили. Рассказывайте, как всё прошло. — О, это было страшно, — сказал Кими, улыбаясь. — Исак нас напугал. Мы вызывали Пиковую Даму. — Правда? — заинтересовался Шарль. — И что, она пришла? — Нет, — слегка усмехнулся Кими. — Это был просто сквозняк. Но мы испугались по-настоящему. — За себя говори, — сказал Берман, но его голос не был язвительным или дерзким, скорее наоборот, он был мягким и, наверное, дразнящим. — Неудивительно, — проговорил Шарль, качая головой. — Я в вашем возрасте тоже боялся таких вещей. Оливер посмотрел на Кими, и в его глазах мелькнула лёгкая улыбка, что тронула глаза брюнета. — Я так-то в твоих глазах должен быть суперменом. — Не сомневайся, ты и так им являешься для меня, — с искренней теплотой сказал Антонелли, ласково смотря на Бермана. Оливер усмехнулся, и это была самая настоящая улыбка — не колючая, не натянутая, а тёплая и искренняя. Кими почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Кажись, ещё чуть, и Андреа бы сошёл с ума от пульсации в своей груди. «Он улыбнулся, — подумал Кими. — Он улыбнулся мне. Наверное, я ему не безразличен. Если он продолжит, я просто растаю…» Они сидели во дворе, слушая, как птицы поют, как ветер шелестит листвой, и Кими чувствовал, как этот момент становится его самым счастливым воспоминанием. Лео лежал у его ног, греясь на солнце, и время от времени поглядывал на него своими преданными чёрными глазами-бусинками. — Оливер, хочешь прогуляться? — предложил Кими. — Я могу запрячь Киви. Она сегодня в хорошем настроении. — Это та лошадь, о которой ты рассказывал? — спросил Шарль. — Да, — ответил Кими. — Мы с ней много времени проводим. Оливер кивнул, и Кими почувствовал, как его сердце наполняется радостью. Они пошли к конюшне — Кими шёл впереди, Лео бежал рядом, а Оливер следовал за ними. ❀❀❀ Конюшня стояла на маленьком, поросшем мягкой травой холмике, который словно специально был создан для того, чтобы стать домом для лошадей, и была окружена пышными, яркими цветами, что так нахваливал Рассел. Он гордился своими клумбами по праву — всё вокруг благоухало, переливалось красками и жило своей собственной, прекрасной жизнью. Розы возвышались над остальными цветами, их бархатистые, тёмно-алые бутоны были такими глубокими и насыщенными, что казалось, будто они вобрали в себя всю страсть этого лета. Лепестки были нежными, чуть влажными от утренней росы, и на солнце они интимно переливались. Рядом с ними, чуть поодаль, росли лилии — их белоснежные, почти прозрачные венчики источали тот самый, чудесный, дурманящий аромат, от которого кружилась голова и хотелось закрыть глаза, чтобы насладиться им сполна. Но у цветов, как и у людей, есть свои недостатки, и, увы, без этого в жизни не обойтись. У тех же роз недостатком будут острые, цепкие шипы, которые, если неосторожно протянуть руку, могут больно уколоть, оставляя на коже тонкие царапины, а лилии, при всей своей красоте и изяществе, ядовиты для животных, и Джордж всегда следил, чтобы лошади случайно не добрались до них. Но в этом и есть вся суть красоты — она никогда не бывает идеальной, всегда будет требовать осторожности, терпения и уважения. Каждый цветочек пах по-своему, создавая ту самую, неповторимую, благоухающую симфонию, которая наполняла воздух мягкой, тёплой гармонией. Где-то в этой смеси ароматов слышалась сладкая, чуть терпкая нота жасмина, где-то — свежая, прохладная мята, а где-то — горьковатый, но приятный запах полыни, который так любил Кими. Всё это смешивалось с запахом нагретого солнцем дерева, сухой травы и далёкой реки, создавая тот самый, неуловимый аромат лета, который так трудно описать словами, но так легко узнать сердцем. Кими первым прошёл в конюшню, и его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Внутри было темно, но солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в деревянных стенах, рисовали на полу причудливые, золотистые узоры, что были похожи на рисунки маленьких детей. Воздух внутри был густым, тёплым, с запахом сена, кожи и лошадей — тем особенным, почти уютным запахом, который Кими так любил. Льюис стоял в стойле и недовольно буркал, тихо, но настойчиво ржал, перебирая копытами и покачивая головой. Его тёмная, почти воронья шерсть блестела на свету, выдавая его гордый, своенравный нрав. Джордж давно не обкатывал его, и конь явно скучал по движению, по свободе, по той бешеной скорости, которая была его истинной стихией. А Андреа этого делать боялся — ну, слишком уж сильным и быстрым был Льюис, слишком упёртым и своевольным, он не слушался, когда хотел показать свой характер, и Кими всегда предпочитал держаться от него на некотором расстоянии, любуясь его красотой и мощью со стороны, но погладить парень всё-таки осмеливался. А вот Киви — эта красавица была идеальна для Кими. Она была спокойной, тёплой, понимающей, и в её больших, карих, чуть влажных глазах всегда читалась та самая безусловная любовь и преданность, которую так редко можно встретить даже у людей. Её шоколадная шерсть переливалась на солнце, отливая тёплым, золотистым блеском, а тёмная грива спадала на шею мягкими, шелковистыми волнами. Киви была чудесной лошадью, и сам Антонелли в ней души не чаял — она была его самым верным другом, его тихой гаванью, тем существом, которое всегда понимало его без слов, и наверно именно она была любимицей из всех, но конечно сам подросток это не признает, ведь любит всех и фаворитизмом заниматься не любил. Кими мягко, почти невесомо погладил морду кобылы, и она тут же склонила голову для порции ласки и почесушек, довольно прикрывая глаза и тихо фыркая от удовольствия. Её тёплое дыхание касалось его ладони, и Кими чувствовал, как внутри него царит лишь спокойствие. Он гладил ушки лошадки — бархатистые, мягкие, они подрагивали при каждом прикосновении, — и незаметно, краем глаза, посмотрел на Оливера. Замечая, как довольно улыбается брюнет, как его лицо становится мягче, как в его глазах исчезает та привычная колючая настороженность, которая всегда сопровождала его. Хоть сам Андреа ещё не научился читать мысли, он понимал, что Берман доволен этим моментом, тем, что они проводят время вместе, и это лишь подкрепляло его чувства и уверенность в ответных чувствах. Каждая такая деталь — каждый взгляд, каждая улыбка, каждое прикосновение — казалась ему доказательством того, что его любовь не безответна. Поэтому Антонелли, чувствуя внутри себя ту самую, робкую смелость, которая появляется только в самые важные моменты, мягко взял руку Оливера. Та была напряжена — пальцы сжаты, мышцы слегка подрагивали, — но под нежными, тёплыми пальцами кудрявого она быстро начала расслабляться, таять, словно лёд под весенним солнцем. Это удивило самого подростка, но ещё больше — самого Оливера. Он замер на мгновение, чувствуя, как тепло руки Кими передаётся ему, как это прикосновение проникает куда-то глубоко, туда, где он прятал свои настоящие чувства. Деревенский аккуратно, почти благоговейно, положил руку парня на голову Киви и мягко гладил её, показывая, как нужно касаться, чтобы лошадь поняла, что угрозы с твоей стороны не предполагалось. — Как тебе…? — робко, почти шёпотом спросил кудряш, и его голос дрожал от лёгкого волнения, ожидая ответа, вглядываясь в глаза городского, пытаясь уловить в них ту самую искру, которая могла бы сказать больше, чем любые слова. Оливер замялся, подбирая подходящие слова, и на его лице мелькнула лёгкая, почти детская растерянность. Его взгляд скользнул по морде Киви, по её тёплым, доверчивым глазам, по гриве, переливающейся на солнце, и он наконец выдавил: — Она… милая..? — Его голос был неуверенным, словно он сам не верил в то, что говорит, но в этом была та самая искренность, которую Кими так ценил. Антонелли мягко посмеялся — не громко, не навязчиво, а тихо, почти неслышно, но так, что этот смех, лёгкий и тёплый, разлился в воздухе, коснулся ушей Оливера и заставил его сердце биться быстрее. От этого смеха по коже брюнета побежали мелкие, приятные мурашки, и пока сам кудрявый не заметил, он просто спрятал руку в карманы шорт, сжимая пальцы в кулак, пытаясь удержать это ощущение. Он смотрел на Андреа, на его кудри, которые мягко вились и падали на лицо, на его глаза, в которых светилось столько жизни и тепла, что хотелось смотреть вечно, и на мгновение он просто прикусил губу, наслаждаясь этой картиной, этим моментом, этим чувством. Внутри него не было места страху. Он не думал об отце, о том, что это неправильно, о том, что он не гей. Ему было хорошо. Просто хорошо. Да, рядом с Кими, но это ведь даже хорошо, разве нет? На этот вопрос Берман и не хотел отвечать, думая только о кудряше, радуясь тому, что за долгий период он нашёл спокойствие в этой деревне, в этом кудрявом парнишке. Оливер улыбнулся — той самой, лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая так редко появлялась на его лице, но которая каждый раз, когда Кими видел её, заставляла его сердце замирать. Это была та самая улыбка, которая говорила больше, чем тысяча слов. И в этот момент Кими понял: он не ошибся. Оливер тоже имеет чувства, но пока брюнет просто пугался их, не давая им разрастаться. — Хочешь прокатиться? — спросил Кими, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, пульсируя где-то в горле, мешая дышать и заставляя его руки слегка подрагивать от волнения. — Мы можем выехать в поле… Там очень красиво, особенно сейчас. — Андреа чуть подумал. — И я могу показать тебе кое-какое местечко, — добавил он с лёгким, чуть смущённым смешком, который вырвался из его груди, словно маленький, трепетный вдох. — Думаю, тебе понравится. Оливер помедлил. Он смотрел на Киви, на её спокойную, тёплую фигуру, на то, как она перебирает копытами, ожидая, когда её поведут дальше. Потом его взгляд скользнул по Кими — по его сияющим, карим глазам, которые сейчас, на солнце, отливали тёплым, янтарным блеском; по его мягким, шоколадным кудрям, которые играли с ветром; по его лёгкой, почти детской улыбке, которая уже успела проявиться, ведь кудряш надеялся на положительный ответ со стороны городского. Солнечный свет проникал сквозь эти кудри, делая их почти золотистыми, и внутри Оливера что-то дрогнуло — глубоко, где-то там, где он прятал свои настоящие чувства за толстыми, непробиваемыми стенами. Казалось, вся его стена, которую он строил годами, не на шутку шаталась, давала трещины, и он чувствовал, как эти трещины становятся всё шире, всё глубже, пропуская внутрь тот самый тёплый, пугающий свет, который исходил от этого кудрявого парня. — Ладно, — сказал он, и его голос звучал тихо, почти сдавленно, словно он боялся, что если скажет громче, то передумает. — Так уж и быть. ❀❀❀ Кими быстро запряг Киви — его движения были уверенными, привычными, отточенными до автоматизма за многие годы, он делал это сотни раз, и каждый раз это было для него чем-то естественным и родным. Но сейчас, когда Оливер стоял рядом и наблюдал за ним, его руки слегка дрожали, пальцы чуть подрагивали, когда он затягивал ремни и поправлял седло. Он чувствовал на себе взгляд городского — тёплый, внимательный, почти осязаемый, — и это прикосновение взгляда было почти физическим, оно касалось спины, рук и даже лица, оставляя за собой лёгкий, едва уловимый след, который жёг кожу и заставлял его сердце биться быстрее, а щёки предательски краснеть. — Готово, — сказал он, выпрямляясь и поправляя кудри, которые упали на глаза. — Садись. Оливер подошёл к лошади, но остановился, неуверенно глядя на Киви. Он не знал, как правильно залезть, его движения были скованными, почти неуклюжими, и он чувствовал себя не в своей тарелке. Кими мило улыбнулся, заметив его неуверенность, и шагнул ближе. — Давай помогу. Он положил руки на талию Оливера — мягко, почти невесомо, но достаточно уверенно, чтобы поддержать его. Его ладони легли на тёплую, напряжённую ткань футболки, под которой чувствовались мышцы, и он почувствовал, как его сердце пропустило удар, замерло на мгновение, а потом забилось с новой силой. Прикосновение было мгновенным, всего лишь секунда, но оно было чертовски интимным — таким, что Кими казалось, будто он касается чего-то запретного, святого, к чему у него нет права. Оливер был тёплым, его тело было напряжённым, и Кими чувствовал, как под его ладонями бьётся пульс — быстрый, неровный, словно у самого брюнета сердце выскакивало из груди. — Держись крепче, — сказал Кими, и его голос был хриплым, чуть дрожащим от волнения. Он помог Оливеру подняться, и тот оказался на лошади, неуверенно держась за поводья. Кими легко запрыгнул следом, садясь впереди Оливера, чувствуя, как его спина касается тёплой груди городского. — Я буду управлять. Киви пошла спокойным, размеренным шагом, и они выехали из конюшни. Солнце заливало всё вокруг, и его лучи касались их лиц, спин, рук, согревая кожу и наполняя воздух тем особенным, летним теплом. Ветер был тёплым, мягким, он ласкал их лица, донося запах травы, полевых цветов, нагретой земли и сладких, манящих бутонов, что смешивался с ароматом лошадиного пота и старого, доброго дерева. Оливер сидел сзади, и Кими чувствовал, как его спина касается груди брюнета при каждом шаге Киви, как его тёплое, надёжное тело прижимается к нему, словно они были парой. Это было странное, новое, почти нереальное ощущение — быть так близко, чувствовать его дыхание, которое мягко касалось шеи, тепло, которое проникало сквозь тонкую ткань рубашки, и просто присутствие, такое ощутимое, такое настоящее и правдивое, что у Кими перехватывало дыхание. Жизнь в этот момент стала нереальной, словно они оба провалились в какой-то параллельный мир, где не было страхов, сомнений и запретов. Что тот, что другой никогда бы не подумали, что будут так близко сидеть друг к другу и не хотеть отодвинуться, чувствуя, как каждое движение Киви сближает их ещё больше, стирая все границы и расстояния. Казалось, будто время замедлилось только для них, растягивая каждую секунду в бесконечность, позволяя наслаждаться этим моментом без остатка и сомнений, что время убежит, не давая вдоволь почувствовать эти ощущения. Каждый вдох Оливера отдавался в груди Кими, и он чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с дыханием брюнета, создавая ту самую, идеальную гармонию, которую он хотел слышать вечно. Это было как мелодия, написанная специально для них, тихая и трепетная, которая звучала только в этом моменте. В этот момент мир окончательно исчез — остались только они, только это чувство, которое росло в груди Кими с каждым мгновением, становясь всё больше, ярче и сильнее. А единственное, что ощущалось не до конца потерянным в этой атмосфере, — это дорога, уходящая в бесконечность, извилистая и пыльная, которая вела их куда-то вперёд, ладно, не куда-то, а на поле. — Ты как? — спросил Андреа, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от избытка и перенасыщения эмоций, что лились через край. — Нормально, — ответил Оливер, и в его голосе слышалась лёгкая неуверенность, которая так редко появлялась у него. Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил, чуть тише: — Это пиздец как странно. Я никогда не думал, что буду так близко… с тобой. Но мне вроде даже норм. Кими улыбнулся, и его сердце наполнилось радостью — искренней, светлой, которая, казалось, была неполной всё то утро, а сейчас она буквально захлестнула его, накрыла с головой, как тёплая волна, уносящая все сомнения и страхи. Он чувствовал, как эта радость разливается по его телу, согревая каждую клеточку, каждую частичку его души, и ему хотелось смеяться, петь, кричать от счастья. ❀❀❀ Киви шла спокойно, размеренно, и Кими чувствовал, как Оливер постепенно расслабляется. Его плечи, которые ещё минуту назад были напряжены до предела, начали опускаться, становясь мягче и свободнее. Он смотрел по сторонам — на бескрайние поля, на зелёные холмы, на небо, которое было таким ясным и глубоким, что, казалось, можно было утонуть в нём, — и его лицо было спокойным, почти безмятежным, без той привычной колючей маски, которую он носил на себе как доспехи. — Тут красиво, признаю, — сказал он, и его голос был тихим, почти задумчивым, словно он говорил не столько Кими, сколько самому себе. — Я знаю, — ответил Кими, и в его голосе звучала та самая гордость, которая появляется, когда ты делишься с кем-то чем-то действительно важным для тебя. — Это одно из моих любимых места. Здесь я всегда чувствую себя свободным. Они доехали до поляны, и Кими остановил Киви. Она послушно замерла, фыркнув и мотнув головой, словно соглашаясь с тем, что это место действительно стоит того, чтобы остановиться. Кими легко спешился, чувствуя, как трава касается его ног, и повернулся к Оливеру, чтобы помочь ему спуститься. На этот раз прикосновение было более осознанным — чувствуя, как его сердце замирает от этого прикосновения, и помог ему спуститься. Он чувствовал, как его руки слегка дрожат, как дрожат кончики пальцев, когда они касаются тёплой, напряжённой ткани, и это волнение было таким приятным, таким правильным. — Смотри, — сказал он, указывая на поле, где росли полевые цветы, и его голос был наполнен тем самым детским восторгом. — Они сегодня особенно красивые. На поляне росли ромашки — их белые, нежные лепестки, похожие на маленькие лучики солнца, тянулись к свету, и в центре каждого цветка горел яркий, жёлтый огонёк. Рядом с ними синели васильки — такие яркие, такие насыщенные, что, казалось, они вобрали в себя всю синеву этого небосвода. Колокольчики качались на ветру, издавая почти неслышный, тонкий звон, и их фиолетовые венчики были такими хрупкими, что хотелось не дышать на них, чтобы они не исчезали в порывах ветра. А рядом с ними, чуть ниже, росли мелкие, белые цветы, которые Кими не знал, но которые были такими нежными, почти прозрачными, что хотелось смотреть на них вечно. Солнечный свет играл на их лепестках, делая их почти невесомыми и волшебными, будто те вылезли прямо из сказочного мира. Кими присел на корточки, и его движения были такими осторожными, почти благоговейными, словно он касался чего-то святого. Он осторожно коснулся пальцами одного из цветков — нежного, белого, с тонкими, почти прозрачными лепестками, которые подрагивали от лёгкого дуновения ветра, — и почувствовал, как его бархатная поверхность касается его кожи, оставляя на кончиках пальцев ощущение чего-то хрупкого и невероятно красивого. В этот момент на его лице засияла та самая улыбка — тёплая, искренняя, которая освещала всё вокруг, делая его самого похожим на один из этих цветков, настолько светлым и чистым. Эта улыбка была такой настоящей, такой естественной, что, казалось, она могла растопить любые льды и разрушить любые стены. Он поднял глаза на Оливера, и в его взгляде было столько надежды, столько любви, столько той тихой, трепетной веры в то, что всё будет хорошо, что, казалось, он мог бы осветить весь этот мир, все его тёмные уголки, все его страхи и сомнения. Его глаза, карие, с золотистыми искорками, сияли тем особенным светом, который появляется только тогда, когда ты смотришь на того, кого любишь всем сердцем. — Правда, красиво? Я думаю, что хочу собрать букетик… чтобы поставить в вазу на кухню, — сказал он, и его голос был мягким, почти мечтательным, словно он уже представлял, как эти цветы будут стоять на столе, напоминая ему об этом дне. Оливер улыбнулся, и это была та самая, редкая улыбка, которую Кими так любил — не колючая, не натянутая, а настоящая, тёплая, которая появлялась только тогда, когда брюнет забывал о своих страхах и позволял себе просто чувствовать. Эта улыбка была как маленькое чудо, как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи, и Кими почувствовал, как его сердце замирает от счастья. — Давай, — сказал Оливер, и в его голосе слышалась та самая лёгкость, которая так редко появлялась у него, но с каждым днём её всё чаще можно было наблюдать. Они начали собирать цветы — Кими показывал, какие лучше срывать, какие уже отцвели, а какие только распустились, и Оливер слушал его с вниманием, которое было таким искренним, что Кими чувствовал себя самым важным человеком на свете. Их руки иногда касались, когда они тянулись к одному цветку, и Кими чувствовал, как от этих прикосновений по его телу пробегает электрический ток, как мурашки бегут по коже, заставляя его сердце биться быстрее, и иногда и вовсе пропускать удары. Каждое такое касание было как маленькая молния, как напоминание о том, что между ними есть что-то большее, чем просто дружба. Они смеялись, когда Оливер случайно срывал не тот цветок, а например крапиву, которая обожгла ему пальцы, и Кими чувствовал, как его сердце наполняется счастьем — таким светлым, таким искренним, что ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Этот момент был идеальным, и он хотел запомнить его навсегда или хотя бы отложить до самой старости, чтобы потом, когда пройдут годы, достать это воспоминание из глубины души и улыбнуться ему, как самому дорогому сокровищу, что даже пираты за всю жизнь не могли найти такого клада. Ведь самое ценное, что есть в нашей жизни, — это моменты, не деньги и не какие-то материальные вещи, а именно воспоминания, что ты можешь прокручивать в своей голове, будто просматривая фильм. Оливер отошёл чуть дальше, собирая цветы, и Кими опустился на корточки рядом с полевыми цветами, чувствуя, как его ноги касаются мягкой, тёплой травы. Он сорвал один колокольчик — фиолетовый, с тонким, изящным стеблем, — и задумчиво покрутил его в руках, разглядывая, как солнечный свет играет на его лепестках, делая их едва ощутимыми. Он чувствовал, как его сердце переполняется теми чувствами, которые он больше не мог скрывать, теми словами, которые готовы были сорваться с губ в любую секунду. «Олли… — думал он, глядя на изящный лепесток, который подрагивал на ветру, словно живой. — Ты не представляешь, как много для меня значишь. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Ты заставляешь меня чувствовать себя живым, настоящим, важным. Ты даришь мне то, чего у меня никогда не было — чувство, что я нужен. И я не хочу терять это чувство… Я не хочу терять тебя». Он был так погружён в свои мысли, так глубоко ушёл в себя, что не заметил, как что-то мягкое, почти невесомое, коснулось его руки, оставляя на коже лёгкое, едва уловимое ощущение тепла. Бабочка. Она села прямо на его пальцы, и Кими замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это маленькое чудо. Её крылышки были чёрными, с яркими оранжевыми и жёлтыми узорами, которые переливались на солнце, создавая вокруг неё маленькую радугу. Они медленно приоткрывались и закрывались, словно дышали, показывая, что она доверяет ему. Это было как маленькое значимое послание от вселенной: «Ты на правильном пути». Он медленно поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом Оливера. ❀❀❀ Оливер стоял в паре шагов от Кими, держа в руках собранные цветы, и не мог отвести взгляда. Он смотрел на Кими, и внутри него что-то переворачивалось — что-то, чему он не мог дать названия, что-то, что он так старательно подавлял все эти дни, пряча за маской безразличия и колючей злости. Это чувство было таким сильным, таким всепоглощающим, что он боялся, если позволит ему вырваться наружу, уже никогда не сможет его сдержать. Солнечный свет проникал сквозь кудри Кими, делая их почти золотистыми, словно нимб вокруг его головы, оголяя его истинную ангельскую натуру. Его лицо было таким спокойным, таким беззащитным в этот момент, что у Оливера перехватывало дыхание. Он смотрел на бабочку, которая сидела на его пальцах, и его глаза блестели от счастья — такого чистого, такого настоящего, что, казалось, оно могло исцелить любые раны. Он был похож на маленькое чудо, на что-то настолько прекрасное, что Оливер не мог дышать, не мог думать, не мог чувствовать ничего, кроме этого момента, кроме этого человека. «Какой он красивый... — пронеслось в голове Оливера, и эта мысль была такой яркой, такой отчётливой, что он не мог её игнорировать. — Боже, какой же он красивый. Как он может быть таким светлым? Как он может быть таким… идеальным?» Его сердце билось быстрее, и он чувствовал, как его руки начинают дрожать, как пальцы сжимают цветы так сильно, что они начинают ломаться. Он хотел подойти к нему, коснуться его, обнять его, прижать к себе и никогда не отпускать, но он не мог двинуться. Он просто стоял и смотрел, как Кими смотрит на бабочку, и внутри него что-то ломалось — та самая стена, которую он строил годами, рассыпалась на мелкие осколки, и процесс был запущен давно, поэтому он не мог остановить его, да и, будем честны, он и сам не горел желанием. «Я люблю его, — думал Оливер, и эта мысль была такой чёткой, такой ясной, что он не мог спорить с ней. — Блядь, я правда люблю его. Я в ахуе, что делать-то, сука… Но я не могу больше притворяться…» Бабочка вспорхнула и улетела, оставляя после себя только лёгкое ощущение тепла и света, и Кими поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Оливера, и на его лице появилась та самая улыбка — солнечная, тёплая, которая заставляла Бермана забывать обо всём на свете, о своих страхах, о своём отце, о том, что он должен бояться. Эта улыбка была как обещание, как надежда и свет в конце туннеля. Брюнет шагнул к нему. Не на секунду не задумываясь и даже не размышляя. Он просто подошёл и протянул руку, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Кими посмотрел на неё, потом снова на Оливера, и в его глазах мелькнуло удивление — смешанное с надеждой и радостью. — Ты... — начал Оливер, но не закончил. Он не знал, что сказать. Просто смотрел на Кими и чувствовал, как внутри него разливается тепло, как его душа наполняется тем, что он так долго отрицал. Андреа улыбнулся и взял его за руку. Их пальцы переплелись, и Оливер почувствовал, как его сердце забилось ещё быстрее, как кровь быстрее побежала по венам. Он не отпускал. Городской просто стоял и смотрел на Кими, и в этот момент он почти забыл о своих страхах, о своём отце, о том, что должен бояться, о том, что он не имеет права чувствовать. Почти. «Может быть, всё будет хорошо, — подумал он. — Может быть, мы справимся. Может быть, он действительно сможет меня полюбить…» Они стояли так, держась за руки, и Кими чувствовал, как его сердце разрывается от счастья. Он почти хотел сказать ему правду — прямо сейчас, в этот момент, когда их руки переплетены, когда он чувствует его тепло, когда мир вокруг них исчез. Но он сдержался. Не сейчас. Не в такой момент. Он, конечно, был милым, но не настолько интимным и ласковым, чтобы признать и раскрыть все карты именно сейчас. — Нам пора возвращаться, — сказал он, и его голос был хриплым, почти беззвучным, словно боялся, что если скажет громче, этот момент исчезнет. — Киви устанет. Оливер кивнул, и они пошли обратно к Киви. Их руки всё ещё были переплетены, и Кими не хотел отпускать. Он знал, что этот момент останется с ним навсегда, что он будет вспоминать его даже в самые тёмные дни, что он будет держаться за это воспоминание как за спасательный круг, когда снова будет тонуть в унылых мыслях, что сжирали его, но сейчас, сейчас всё хорошо. ❀❀❀ Они вернулись в конюшню. Кими распряг Киви, и его движения были медленными, почти неохотными, словно он пытался растянуть этот момент, сделать его длиннее, сохранить его в своей памяти. Он не хотел, чтобы этот день заканчивался. Оливер стоял рядом и молчал. Внутри него тоже бушевали чувства, но он не знал, как их выразить. Он просто смотрел на Кими и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как его душа наполняется тем, что он так долго отрицал. — Что теперь? — спросил он, и его голос был тихим, почти робким. Кими посмотрел на него, и в его глазах мелькнула решимость — та самая, которая появляется только тогда, когда ты готов рискнуть всем, что у тебя есть. Ведь если не рискнёшь, ты не узнаешь, что будет. Лучше сделать, ведь это «а если бы я тогда признался…» оно бы разъедало изнутри. Лучше плохо, но без сожаления. Рискуйте, живите. Таким девизом жил Андреа всю свою жизнь, и сегодня не исключение. — Пойдём, — уверенно сказал он. ❀❀❀ Они пошли по тропинке, и солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные, розовые и золотистые тона, которые постепенно перетекали в глубокий, бархатный синий. Воздух стал прохладнее, и ветер доносил запах травы, нагретой земли и реки, которая текла где-то внизу, в долине. Где-то вдалеке пели птицы, собираясь на ночлег, и их голоса были такими печальными и красивыми, что, казалось, они прощаются с этим днём. Кими шёл впереди, и его шаги были лёгкими, почти танцующими. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, и в голове крутились те самые слова, которые он должен был сказать. «Олли, я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что я готов рискнуть всем...» Они дошли до старого, раскидистого дуба, который стоял на холме, и его ветви были такими широкими, что, казалось, они обхватывают всё небо. С холма открывался прекрасный вид на долину — на поля, на реку, на далёкие холмики, которые уже начали тонуть в вечерней дымке. Кими знал, что это место особенное, что оно создано для того, чтобы говорить здесь о самом важном и сокровенном. Они сели на траву, и тишина между ними была тёплой, почти осязаемой. Кими смотрел на закат и думал о том, как сказать те слова, которые так долго носил в себе, как сделать так, чтобы они не испугали Оливера, чтобы он понял, насколько они настоящие. — Олли, — начал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая решимость, что кудрявый сам удивился своей смелости. — Я должен тебе кое-что сказать. Оливер повернулся к нему, и в его глазах была та самая настороженность, но и что-то другое — надежда, ожидание, страх. Всё это смешалось в глазах и мыслях городского. Он смотрел на Кими, и его сердце билось быстрее, пульсировало где-то в горле, заглушая звуки листвы. — Что? — спросил он, и его голос был почти беззвучным. Кими глубоко вздохнул. Он чувствовал, как его сердце бьётся, отдаваясь пульсацией в висках, как его руки начинают дрожать, как каждое слово застревает в горле, но он знал, что должен сказать. Кудрявый должен освободиться от этой тяжести, которая росла в нём столько дней. — Олли, я люблю тебя, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Не как друга. Я знаю, что это может быть странно, но я больше не могу молчать. Ты — единственный человек, который заставляет меня чувствовать себя живым. Ты — моя первая любовь, Олли. И я не хочу скрывать это. Я хочу, чтобы ты знал. Он замолчал, и тишина повисла в воздухе. Оливер смотрел на него, и его лицо было непроницаемым. Берман смотрел на Кими, и его лицо было каменным — непроницаемым, холодным, словно высеченным из мрамора. Он слышал слова, которые произнёс Андреа, но они доносились до него как сквозь толщу воды — размытые, далёкие, почти нереальные, словно он слышал их не ушами, а каждой клеточкой своего тела, каждой частичкой своей души. Внутри него что-то разрывалось, и он не знал, что делать с этой болью, которая заполняла его грудь, сжимала горло, мешала дышать. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, вырываясь из груди, как его руки начинают дрожать, как кровь стучит в висках, заглушая все звуки вокруг. Внутри него боролись два голоса, два непримиримых врага, и каждый из них требовал своего. Один голос — тихий, тёплый, почти невесомый: «Ты любишь его. Ты любишь его сильнее, чем когда-либо любил кого-то. Ты любишь его, и ты не можешь отрицать это. Ты не можешь убежать от этого. Ты не можешь спрятаться. Он — твой свет. Он — твоё спасение. Не отпускай его». И другой голос — громкий, резкий, ледяной — кричал на него, перекрывая всё: «Ты не гей. Ты не можешь быть геем. Это неправильно. Это отвратительно. Отец был прав. Ты слабый. Ты жалкий. Ты никто. Ты позоришь свою фамилию. Ты позоришь память о нём. Остановись. Прекрати это. Оттолкни его, пока не поздно». Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже болезненные, полумесячные следы, и его лицо исказилось от боли — той внутренней, скрытой от всех боли, которую он носил в себе годами, которую он прятал за маской безразличия и холодной, колючей злости. Его челюсть сжалась до скрежета, желваки проступили на скулах, и он чувствовал, как его тело дрожит от напряжения, как каждая мышца его лица кричит о том, что он не может выдержать этого. Он хотел закричать. Он хотел разрыдаться. Он хотел упасть на колени и умолять Кими простить его за то, что он собирался сделать. Но он не мог. Он не мог позволить себе эту слабость. Он не мог позволить себе быть уязвимым. — Кими, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд, как зимний ветер, который проникает в самую душу, пронизывает до костей, оставляя после себя только пустоту и холод. В этом голосе не было ни капли тепла, ни капли той нежности, которую он чувствовал внутри. Только холод и ледяная, режущая сталь, которая должна была оттолкнуть, разорвать, уничтожить. — Мы друзья. Только друзья. Я не гей. Я никогда не был геем. Ты всё придумал. Ты мне никто. Просто друг. Он встал, и его движения были резкими, злыми, словно он пытался убежать от самого себя, от своих чувств, от этой боли, которая разрывала его изнутри. Его руки дрожали, ноги подкашивались, но он заставил себя стоять прямо, заставил себя не показывать слабость, заставил себя смотреть на Кими с этим ледяным, равнодушным взглядом, который не должен был выдать его истинных чувств. — Я не хочу тебя видеть, — сказал он, и его голос дрожал от напряжения, от той невыносимой внутренней борьбы, которую он вёл сам с собой. В этом голосе слышалась боль, которую он не мог скрыть, слышался тот самый страх, который заставлял его ломать себя, ломать свои чувства, ломать своё сердце. — Пожалуйста, уйди из моей жизни. Он развернулся и ушёл, оставляя Кими одного на холме, под старым, раскидистым дубом, в тишине наступающего вечера. Его шаги были тяжёлыми, быстрыми, и он не оглядывался — он не мог оглядываться, потому что знал, что если он увидит слёзы на лице Кими, он не выдержит, он развернётся и побежит назад, и тогда уже ничего нельзя будет исправить. ❀❀❀ Кими сидел на траве, и его тело было неподвижным, словно он превратился в камень. Он смотрел ему вслед, чувствуя, как его сердце разрывается на тысячи мелких, острых осколков, которые впиваются в его грудь, в его душу, в каждый миллиметр его существа. Он чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, как воздух застревает в горле, как слёзы начинают течь по его щекам — горячие, солёные, бесконечные. Внутри него была пустота — большая, холодная, бесконечная, как та самая бездна, в которую он смотрел в самые тёмные моменты своей жизни. Но сейчас эта пустота была ещё глубже, ещё холоднее, потому что её создал человек, которого он любил больше всего на свете. Человек, что стал твоей первой любовью. Самое сильное чувство. Кудрявый не пытался остановить слёзы. Он просто сидел и смотрел, как фигура Оливера становится всё меньше, как она исчезает в вечерней дымке, растворяется в золотистом свете уходящего солнца, оставляя после себя только тишину и пустоту. Деревенский смотрел на то, как ветер шевелит траву, как листья на деревьях начинают тихо шелестеть, как где-то вдалеке запевает сова, предвещая наступление ночи. Он чувствовал, как прохладный ветер касается его мокрых щёк, как он оставляет на его коже солёные дорожки, которые сохнут и оставляют липкие следы. Андреа плакал, и его сердце разрывалось на части, но где-то глубоко внутри, под слоями боли, отчаяния и опустошения, теплилась маленькая, хрупкая, почти невесомая надежда. Она была как свеча на ветру — она дрожала, колебалась, почти гасла, но не исчезала. Надежда на то, что однажды Оливер поймёт. Надежда на то, что однажды он вернётся. Надежда на то, что любовь сильнее страха, что она сможет преодолеть все преграды, все стены, все запреты. Надежда на то, что однажды, когда-нибудь, всё будет хорошо. — Я буду ждать, — прошептал Кими, и его голос был тихим, почти беззвучным, но в нём звучала такая уверенность, такая сила, что он сам встал в ступор от этой твёрдости. — Я буду ждать тебя, Олли. Сколько бы времени ни прошло. Сколько бы дней, ночей, месяцев ни пролетело. Я буду помнить этот день. — Это была безвольная клятва, если не Берману, то самому себе. Звёзды на небе зажглись одна за другой, и они больше не казались ему холодными, как в тот вечер, когда он стоял на пыльной дороге и слушал голос Оливера, который разбивал его сердце. Теперь они казались ему тёплыми, почти живыми, как маленькие огоньки, которые светили ему в этой бесконечной ночи. Они были такими же далёкими, как и его мечты, но он знал, что они будут сиять всегда, что они никогда не погаснут, даже в самые тёмные времена. И сам Кими будет сиять — несмотря на боль, несмотря на слёзы, несмотря на пустоту, которая разрывала его изнутри. Потому что любовь сильнее.