Пока никто не видит

Они оторвались друг от друга с таким трудом, словно преодолевали гравитацию. Воздух между ними со свистом разорвался, оставив после себя лишь прерывистое, хриплое дыхание двоих людей, которые только что вынырнули из глубокого океана после слишком долгой задержки дыхания. Джордж прижался лбом к лбу Макса, отказываясь открывать глаза, разрывать этот контакт даже на миллиметр. Его руки всё еще были крепко вплетены в светлые волосы голландца, а грудная клетка тяжело вздымалась, ударяясь о грудь Макса при каждом вдохе. Ферстаппен, в свою очередь, обхватил лицо Джорджа горячими ладонями, его большие пальцы судорожно, почти лихорадочно поглаживали влажные от слез скулы британца. В этой внезапно наступившей тишине гостиничного номера, нарушаемой лишь шумом дождя за панорамным окном, отчетливо слышался бешеный стук их сердец. Десять лет выстроенных стен, ледяных взглядов и тщательно скрываемой боли рухнули в одночасье, оставив их абсолютно обнаженными друг перед другом в своих чувствах. - Я так долго этого ждал, - прошептал Макс прямо в губы Джорджа, и в его голосе смешались бесконечная нежность и собственническая жадность. - Боже, как же долго. Джордж издал звук, похожий на всхлип и смешок одновременно. Он наконец-то разомкнул веки. Глаза Макса в полумраке казались почти черными, зрачки расширились так сильно, что затопили радужку. В них читалось такое абсолютное, неприкрытое обожание, что у Расселла вновь перехватило дыхание. Ему казалось, что он спит. Что это просто очередная жестокая галлюцинация уставшего разума, и если он сейчас моргнет, Макс растворится в воздухе, оставив его одного в холодной постели. Но тепло чужого тела было слишком реальным. Макс нехотя отстранился, хотя его руки всё еще собственнически покоились на талии Джорджа. Он бросил короткий взгляд в сторону стеклянного журнального столика, где сиротливо стояли открытые пластиковые контейнеры. Воздух в комнате всё еще хранил аромат трюфелей и специй, хотя еда, вероятно, уже успела остыть. - Нам... нам нужно поесть, - голос Макса звучал с легкой хрипотцой, выдававшей его внутреннее напряжение. - Ты пропустил ужин в паддоке из-за своего драматичного побега. И если я не заставлю тебя съесть хоть что-то сейчас, завтра на тренировке твои инженеры съедят тебя за то, что у тебя упал уровень сахара. Джордж неуверенно улыбнулся. Эта бытовая забота, прозвучавшая из уст чемпиона мира, казалась настолько сюрреалистичной, что окончательно заземлила его. Они переместились к небольшому обеденному столику у окна. Прозрачный стеклянный между ними стол, казался совершенно неуместным барьером, но они послушно взяли в руки вилки. Еда действительно остыла, паста слиплась, но ни один из них не обращал на это ни малейшего внимания. Вкус казался картонным, рецепторы отказывались работать, весь организм Джорджа был сфокусирован на человеке, сидящем напротив. Расселл ковырялся вилкой в своем контейнере, пытаясь изобразить процесс поглощения пищи, но его глаза то и дело скользили по фигуре Макса. Без верхней одежды, в простой футболке, Ферстаппен выглядел расслабленным, но Джордж кожей чувствовал исходящую от него хищную энергетику. Каждое движение голландца было плавным, выверенным, как у животного, готовящегося к броску. И этот бросок не заставил себя долго ждать. Макс отложил вилку. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и не мигая смотрел на Джорджа. Стеклянный стол не оставлял никаких секретов. Джордж отчетливо видел, как Ферстаппен медленно вытянул одну ногу. Внезапно Джордж вздрогнул, едва не выронив контейнер. Горячая, босая ступня Макса коснулась его лодыжки. Джордж резко вскинул голову. Лицо Макса оставалось абсолютно невозмутимым, но в уголках его губ играла та самая дразнящая, опасная улыбка, от которой у Расселла закружилась голова. Британец нервно сглотнул, попытавшись отодвинуться, но позади была лишь спинка дивана. Нога Макса не собиралась останавливаться на достигнутом. С пугающей медлительностью, которая была сродни изысканной пытке, пальцы ног голландца начали скользить вверх по голени Джорджа. Тонкая ткань серых спортивных штанов Расселла совершенно не спасала, он чувствовал каждое движение, каждый миллиметр этого прикосновения. Тепло чужого тела проникало под кожу, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. - Макс... - выдохнул Джордж, его голос предательски дрогнул. Он опустил глаза вниз, сквозь прозрачное стекло наблюдая за тем, что происходит. Ферстаппен не ответил. Его ступня поднялась выше, плавно огибая колено британца, и медленно, словно пробуя на вкус реакцию, скользнула на внутреннюю сторону бедра. Джордж со стуком поставил пластиковый контейнер на стол. Дыхание окончательно сбилось. Это мягкое, но настойчивое давление сводило с ума. Десять лет жесткого самоконтроля, выдержки и подавленных желаний рассыпались в прах под этим дразнящим прикосновением. Макс слегка нажал пальцами на чувствительную мышцу на бедре, массируя ее через ткань. Из горла Джорджа вырвался тихий, сдавленный стон, который он не смог удержать за стиснутыми зубами. Он запрокинул голову, упираясь затылком в спинку дивана, и закрыл глаза, чувствуя, как по венам растекается жидкий огонь. Этот звук стал для Макса спусковым крючком. Улыбка мгновенно стерлась с его лица, уступив место тяжелому, первобытному голоду. Играть в гляделки и дразнить друг друга сквозь стекло внезапно показалось ему невыносимо мало. Ему нужно было всё. Прямо сейчас. Джордж услышал шорох ткани и звук отодвигаемого стула. Распахнув глаза, он увидел то, от чего сердце забилось в горле. Макс медленно, не отрывая своего потемневшего взгляда от лица Джорджа, сполз со своего кресла вниз. Он опустился на колени на мягкий ворс гостиничного ковра. Стеклянный стол, который до этого разделял их, теперь стал свидетелем совершенно иной сцены. Ферстаппен оказался на полу, прямо перед Джорджем. Он приблизился, раздвигая колени британца, и уверенно вторгся в его личное пространство. Это была поза абсолютного подчинения, но в исполнении Макса она выглядела как акт величайшего доминирования и поклонения одновременно. - Ты даже не представляешь, как я сходил с ума, глядя на тебя каждый день в этом чертовом паддоке, - низким, вибрирующим шепотом произнес Макс, находясь так близко, что его дыхание овевало бедра Джорджа. Его большие, мозолистые руки, привыкшие с ювелирной точностью удерживать руль болида на скорости за триста километров в час, легли на ноги Джорджа. Хватка была крепкой, собственнической. Большие пальцы Макса начали медленно поглаживать внутреннюю сторону бедер британца, прочерчивая горячие линии сквозь мягкую хлопковую ткань. Джордж вцепился пальцами в обивку дивана. Весь мир сузился до этих рук, тяжелого взгляда снизу вверх и до этого невероятного, одурманивающего чувства, что он наконец-то принадлежит тому, кому хотел принадлежать всю свою жизнь. Руки Макса скользили выше, сминая ткань спортивных штанов, исследуя рельеф мышц, очерчивая линию бедер с такой нежностью и жадностью, словно Джордж был величайшим произведением искусства, которое голландец только что украл и теперь не мог поверить своему счастью. Каждое поглаживание, скользящее движение ладоней посылало электрические разряды по нервным окончаниям Расселла. - Макс... пожалуйста, - сорвалось с губ Джорджа. Он не знал, о чем именно просит: остановиться, потому что его сердце не выдержит такого напряжения, или продолжать, потому что он умрет, если Макс сейчас уберет руки. - Я здесь, - глухо отозвался Ферстаппен. Он поднялся чуть выше на коленях. Его руки скользнули на талию Джорджа, пальцы зарылись в резинку спортивных штанов. Макс наклонился вперед, прижимаясь горячим лбом к животу Расселла сквозь черную футболку. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, словно впитывая в себя запах Джорджа, запах этого вечера, запах их наконец-то состоявшегося перемирия. А затем Макс поднял голову, его глаза горели неконтролируемым пламенем. Он резко потянулся вверх, обхватил лицо Джорджа ладонями и вновь впился в его губы поцелуем, на этот раз властным, требующим полного подчинения, глубоким и невероятно чувственным. Руки Макса спустились с талии обратно на бедра, сжимая их, притягивая Джорджа еще ближе, заставляя его соскользнуть на самый край дивана. Воздух в номере стал густым от невысказанных желаний, и в этот момент для них обоих перестали существовать чемпионаты, контракты, правила и весь остальной мир за пределами этой комнаты.