Пока никто не видит

Джордж молчал. Воздух в его легких словно кристаллизовался, превратившись в колючее стекло, царапающее горло при каждом вдохе. Он стоял в кольце рук Макса, чувствуя исходящий от него жар, и не мог выдавить из себя ни единого звука. Все его тщательно выстроенные защитные механизмы, вся его британская сдержанность и годами отточенное умение уходить от неудобных ответов прямо сейчас рассыпались в пыль под этим пронзительным, выжигающим душу взглядом синих глаз. Тишина в номере стала оглушительной. Было слышно лишь то, как за окном ветер швыряет редкие капли воды в панорамное стекло, да тяжелое, неровное дыхание их обоих. Макс ждал. Он смотрел на подрагивающие губы Джорджа, на его расширенные зрачки, в которых плескался первобытный страх, смешанный с чем-то невероятно хрупким. Ферстаппен дал ему минуту, затем другую, но когда стало ясно, что Расселл парализован собственной паникой, Макс медленно выдохнул, и его лицо приобрело выражение абсолютной, пугающей решимости. - Если ты собираешься и дальше молчать, - голос Макса прозвучал тихо, но с таким стальным нажимом, что от него по коже побежали мурашки, - то тогда слушай. Просто стой и слушай меня. Он не убрал рук с талии Джорджа, наоборот, его хватка стала чуть крепче, словно он боялся, что британец снова попытается сбежать, раствориться в ночи, как он это сделал десять лет назад. - Помнишь тот день? Тот самый день, когда я впервые заговорил про первый поцелуй? - начал Макс, и его интонация внезапно смягчилась, погружаясь в океан далеких воспоминаний. - Стояла невыносимая жара, плавился асфальт, а в воздухе стоял удушливый запах жженой резины и высокооктанового топлива. Я тогда сбежал от механиков и пошел бродить за паддоком. И когда я проходил за старой судейской вышкой... я увидел их. Там стояли двое. Парень и девушка из испанской младшей серии. Они думали, что их никто не видит, и целовались. Макс сделал крошечную паузу, его глаза скользнули по лицу Джорджа, словно проверяя, слушает ли он. Джордж слушал, замерев, как статуя. - Это было так жадно, так отчаянно, - продолжил голландец, и его голос чуть дрогнул. - Я застыл там, в тени, и просто смотрел на них. И знаешь, что произошло в тот момент? Я не думал о той девчонке. Я смотрел на то, как этот парень прижимает ее к стене, как скользят его руки, и перед моими глазами стоял ты. Я смотрел на них, а мое сердце билось так, что ломало ребра, потому что в ту секунду я осознал одну ужасающую, сводящую с ума вещь: я хотел быть на их месте. Я хотел целоваться. И я хотел целоваться именно с тобой, Джордж. Я представлял тебя. Твои губы, твои глаза, то, как ты будешь реагировать, если я прижму тебя к горячему кирпичу вышки. Джордж судорожно сглотнул, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Каждое слово Макса падало на него, как бетонная плита, разрушая ту реальность, в которой он жил последние десять лет. - Когда я нашел тебя позже в моторхоуме, меня трясло от адреналина, - Макс горько усмехнулся своим мыслям. - Я подошел к тебе и спросил, как бы между делом, был ли у тебя уже первый поцелуй. Я молился всем богам, чтобы ты сказал «нет». Но ты посмотрел на меня своим невозмутимым взглядом и сказал «да». Ты сказал это так легко. И в ту секунду, Джордж, мой мир просто рухнул. Пальцы Макса на талии Расселла сжались до побеления костяшек, выдавая ту давнюю, но всё еще живую боль. - Меня сжигала ревность, - выплюнул Макс, и в его глазах блеснуло темное пламя. Это была не просто ревность, это была агония. Я хотел найти ту девчонку, или кто там это был, и стереть ее в порошок. Я ненавидел мысль о том, что кто-то другой прикасался к тебе, что кто-то другой чувствовал вкус твоих губ. Я хотел, чтобы ты принадлежал только мне. Чтобы ты целовался только со мной. И тогда, от полнейшего отчаяния и безысходности, придумал самую идиотскую, самую безумную отговорку на свете, предложил тебе эту чертову «практику поцелуев». Я был уверен, что ты пошлешь меня к черту, назовешь психом и перестанешь общаться. Но ты согласился. Макс замолчал, и его взгляд вдруг стал невероятно уязвимым и беззащитным, обнажая того самого одинокого подростка, которым он когда-то был. - И когда мы оказались в том темном гараже... когда наши губы соприкоснулись впервые, - Макс почти перешел на шепот, его дыхание опаляло щеку Джорджа, - в те моменты, клянусь тебе, счастливее меня никого не было на этой земле. Я был на вершине мира. Мне казалось, что я выиграл свой самый главный чемпионат. Я готов был умереть прямо там, в запахе бензина и пыли, лишь бы этот момент не заканчивался. Джордж закрыл глаза, чувствуя, как под веками начинает предательски щипать. Он не мог поверить в то, что слышит. Это была исповедь, о которой он не смел даже мечтать в своих самых сокровенных снах. - С того самого дня, с первого прикосновения к тебе, я начал осознавать, кто я такой, - уверенно продолжил Макс, не позволяя Джорджу отстраниться. - Я начал осознавать свою ориентацию. Я понял, что девушки меня не волнуют. Мне нравился ты. Мне до одурения нравилось целоваться с тобой, трогать тебя, быть рядом. Я проводил бессонные ночи, запершись в своей комнате. Я изучал эту тему в интернете, читал форумы, пытался понять, нормально ли это. И каждый раз, когда я был один... когда я занимался собой, самоудовлетворял себя в темноте своей спальни... я представлял только тебя. Твои стоны, твои руки на моей спине. Ты был моей единственной фантазией. Моим наваждением. Джордж тихо ахнул, его лицо залил густой, горячий румянец, но он не мог отвести взгляд. Магнетизм Макса удерживал его на месте крепче любых цепей. - Я думал, что у нас всё хорошо, - голос Макса дрогнул, и в нем проскользнула застарелая обида. - Мы виделись каждый день, мы прятались по углам, мы делили этот секрет на двоих. С такими темпами я думал, что еще немного и я смогу сказать тебе всё как есть. Планировал признаться тебе в своих чувствах. Я хотел сказать, что это больше не игра. Но ты... ты просто ушел с радаров. Ты исчез. Перестал отвечать на звонки, начал избегать меня на трассах. Ты вырвал мое сердце, бросил его на асфальт и переехал своими чертовыми покрышками. И все эти десять лет я жил с этой пустотой, гадая, что я сделал не так, чем отпугнул тебя. Макс сделал глубокий, судорожный вдох, словно собираясь перед финальным прыжком. Его глаза сверкали в полумраке комнаты. - Но сегодня я больше не позволю тебе сбежать, снова спрятаться за своими отговорками про усталость и сон. Теперь, спустя десять долгих, мучительных лет, я хочу сказать тебе то, что должен был сказать еще тогда в гараже. Ты мне нравишься, Джордж. И не как друг. Я люблю тебя. Я всегда любил только тебя. Эти слова прозвучали в тишине номера подобно грому. Джордж не мог сказать ничего. Его мозг отказывался обрабатывать информацию, выдавая критическую ошибку. Все эти десять лет... каждый божий день из этих десяти лет он жил в персональном аду. Он был абсолютно, непоколебимо уверен в том, что Макс Ферстаппен стопроцентный гетеросексуал. Что для Макса та их практика в гараже была лишь глупой подростковой шуткой, любопытством, экспериментом от скуки, о котором голландец забыл на следующий же день. Джордж ненавидел себя. Он считал себя единственным больным, ненормальным извращенцем в их дуэте. Он думал, что влюбился в натурала, который просто играл с ним. Он скрывал свою бисексуальность, прятался за спинами девушек, боясь, что если правда выплывет наружу, то Макс первый рассмеется ему в лицо и назовет педиком. А теперь... теперь оказывалось, что всё это время, пока Джордж сгорал от стыда и безответной любви, Макс сгорал от того же самого на другом конце Европы. Слеза, горячая и непрошеная, вырвалась из-под ресниц Джорджа и покатилась по щеке. Он судорожно выдохнул, чувствуя, как разрушается невидимая тюрьма, в которой он держал сам себя все эти годы. Он поднял дрожащие руки и медленно, неуверенно положил их на грудь Макса, чувствуя под тонкой тканью футболки бешеное биение чужого сердца. - Макс... - голос Джорджа был надломленным, хриплым от подступивших рыданий. Он заговорил без спешки, слова давались ему тяжело, словно он вытаскивал их из самых темных глубин своей души. - Боже мой, Макс. Ты... ты даже не представляешь. Он поднял глаза, и теперь в них не было ни страха, ни холода, только обнаженная, пульсирующая искренность. - Тот мой первый поцелуй, о котором я тебе тогда сказал... когда ты спросил за судейской вышкой. Его не было, Макс, - Джордж слабо покачал головой, его пальцы на груди голландца нервно сжались. - Я солгал. Я так испугался того, как ты на меня смотрел в тот момент, испугался, что ты сочтешь меня жалким неудачником. У меня никогда никого не было до тебя. Тот поцелуй в гараже... он был моим самым первым. И он был с тобой. Глаза Макса расширились от шока, он попытался что-то сказать, но Джордж мягко накрыл его губы пальцами, прося дать ему договорить. Ему нужно было очиститься, выплеснуть всё до конца. - Я соврал, чтобы не потерять лицо перед тобой, перед восходящей звездой картинга, - продолжил Джордж, и по его второй щеке скользнула слеза. - А потом... потом начался ад. Я понял, что чувствую к тебе. Понял свою ориентацию, и это привело меня в абсолютный, животный ужас. Мы были в мире автоспорта, Макс. В мире жесткой конкуренции, спонсоров и контрактов. Я был одержим Формулой1, должен был стать идеальным британским пилотом. А внутри меня цвела эта запретная, неправильная любовь к моему главному сопернику. Джордж сделал судорожный вдох, его голос дрожал, переходя в болезненный шепот. - Я был уверен, что для тебя это просто игра. Что ты гетеро, который просто развлекается. Думал, что если позволю себе поверить, если признаюсь тебе, ты просто раздавишь меня, уничтожишь мою карьеру и мое сердце. Мне было так страшно, Макс. Я отдалился от тебя не потому, что ты мне надоел. Я сбежал, потому что тонул в тебе. Потому что каждый раз, когда я смотрел на тебя, мне хотелось бросить всё, гонки, картинги, семью и просто быть с тобой. Я ненавидел себя за эту слабость. И ушел, чтобы спастись. Он поднял лицо, глядя прямо в покрасневшие, полные невыразимой эмоции глаза Ферстаппена. - Я не игнорировал тебя, потому что забыл. Я пытался выжить без тебя, - Джордж подался чуть вперед, его губы оказались в миллиметре от губ Макса. - Я тоже был влюблен в тебя, Макс. Все эти десять лет. Безумно, безнадежно влюблен. Последние звуки этого признания еще не успели раствориться в воздухе, как у Макса сорвало все предохранители. Его глаза вспыхнули диким, темным огнем. Десять лет ожидания, боли, ревности и надежды взорвались внутри него сверхновой. Макс не дал Джорджу договорить, не дал ему сделать ни единого вдоха. Издав глухой, почти звериный рык, он резко притянул британца к себе, врезаясь в его губы властным, отчаянным, сокрушительным поцелуем. Это не было похоже на их робкие подростковые эксперименты в полутьме гаража. Это был поцелуй взрослого, изголодавшегося мужчины, который наконец-то получил то, что по праву принадлежало ему. Макс целовал его грубо, глубоко, с пугающей интенсивностью, словно пытался выпить его душу, компенсировать каждую секунду из тех тысяч дней, что они провели порознь. Его руки судорожно блуждали по спине Джорджа, сжимая ткань футболки, прижимая его так близко, что между ними не осталось бы места даже для листа бумаги. Джордж ахнул прямо в губы Макса, когда голландец собственнически прикусил его нижнюю губу, но в ту же секунду ответил с не меньшей жаром. Он обвил руками шею Макса, зарываясь пальцами в его короткие волосы, и отдался этому урагану эмоций, чувствуя, как вместе с этим сумасшедшим, солоноватым от слез поцелуем навсегда исчезает боль прошлого, уступая место чему-то совершенно новому и пугающе правильному.