Арчибальд : дух рода

Прошло больше двух лет с тех пор, как Сириус совершил свой безумный побег. Двенадцать долгих лет в Азкабане, а после — больше двух лет изматывающих, голодных бегов по всей стране. Вальбурга Блэк умерла, оставив после себя лишь сочащийся ядом холст в прихожей, а дом на площади Гриммо окончательно превратился в склеп. Сириус Блэк ненавидел этот склеп всеми фибрами души, но сейчас вынужден был обживать его заново. Орден Феникса видел в Сириусе всё того же безрассудного гриффиндорского оболтуса, шута и бунтаря, каким он казался в школе. И Блэк усердно поддерживал этот миф. Мало кто понимал, что из дома он ушел в шестнадцать лет вовсе не из-за глупого подросткового бунта. К шестнадцати годам Сириус уже получил полное, жесткое и безупречное образование наследника великого рода. Он знал законы магии крови, читал древние руны как утренние газеты и умел скрывать мысли так, что позавидовал бы любой легилимент. Он ушел исключительно из-за матери. Они с Вальбургой были слишком похожи. Невероятно, до пугающего похожи — одинаково вспыльчивые, гордые, властные, готовые сжечь мир ради своей правоты. Это доводило Леди Блэк до белого каления. Она отчаянно хотела послушного, пластилинового сына, из которого можно вылепить идеального преемника, а получила в зеркальном отражении саму себя — сильную, несгибаемую личность. Признать это для Вальбурги было равносильно поражению, и их дом превратился в поле боя, пока Сириус просто не избавил их обоих от этого кошмара. Сейчас Сириус сидел в полутемной гостиной, глядя на свои исхудавшие, покрытые тюремными шрамами руки. Азкабан не был курортом. Сириус действительно любил Гарри как родного сына. Он выл от бессилия, понимая, что не смог забрать крестника к себе после его третьего курса, а теперь, спустя столько времени, ситуация не стала проще. Реальность была жестокой: Сириусу требовалось серьезное, глубокое лечение. Физическое истощение, ментальные дыры от дементоров, разрушенные каналы магии — всё это лечилось только сильной Темной магией и специфическими зельями крови, за использование которых в реалиях нынешнего Министерства Магии Сириусу был бы положен повторный, уже пожизненный Азкабан. Приходилось скрываться, пить контрабандные настойки и запираться в ненавистном родовом гнезде. И Сириус не принимал главенство над родом Блэк. Орден Феникса и весь остальной мир думали, что он делает это из слепого упрямства, из ненависти к предкам и нежелания иметь ничего общего с «темным наследием». Но правда, как обычно, была куда извилистее и страшнее. Сириус не принимал род не потому, что не хотел. Он просто панически боялся, что мать уйдет. Вальбурга Блэк, уверенная, что её старший сын навеки сгинул в застенках Азкабана, а младший погиб, пошла на самый жуткий шаг, который только могла совершить мать и истинная Леди. Она создала страж-крестраж. Она расколола собственную душу и заключила её в холст своего парадного портрета в прихожей с одной единственной целью — стать вечным стражем, мертвым якорем, который удержит разрушающийся алтарь рода от окончательного увядания. Она заперла себя в двумерной тюрьме ради будущего, которого, как ей казалось, уже не было. И теперь, когда Сириус вернулся, ситуация превратилась в замкнутый, болезненный круг. Вальбурга безумно устала. Её запертая в красках душа жаждала покоя, мечтая наконец раствориться в посмертии и воссоединиться с Регулусом. Но она не могла уйти, пока магия рода оставалась бесхозной. Портрет ежедневно орал на Сириуса, исходил бешеной злобой, осыпал его проклятиями и сквернословил на весь дом, срывая голос, вовсе не от ненависти. Вальбурга кричала от бессилия. Она требовала, чтобы этот упрямый мальчишка наконец совершил ритуал, принял перстень Лорда и взял на себя ответственность за магию Блэков. Она хотела на покой. А сын её не пускал. Каждый раз, проходя мимо срывающегося на визг холста, Сириус стискивал зубы до кровавых брызг в чернильной темноте коридора. Принять род означало отпустить её. Стать полноправным Лордом Блэк означало разорвать этот временный якорь и позволить портрету превратиться в обычный, бездушный кусок ткани. И Сириус, этот великий бунтарь, швыряющий в лицо матери обвинения в предательстве, цеплялся за её крики как за спасательный круг. Пока она кричит — она здесь. Пока она сквернословит — он не один в этом пустом, холодном склепе. На площади Гриммо теперь базировался Орден Феникса. Это было жесткое, бескомпромиссное условие Альбуса Дамблдора: только предоставив свой фамильный замок под штаб-квартиру, Сириус получал законное (точнее, скрытое от Министерства) дозволение провести это лето с Гарри. И Сириус терпел. Хотя, признаться честно, он уже смертельно устал от этого вечного шума, суеты и бесконечных собраний внизу. Особенно его утомляла Молли Уизли. Она возомнила себя полноценной хозяйкой в чужом монастыре со своей этой праведной, неистовой уборкой. Глядя, как Молли с криками ужаса пакует в мусорные мешки редчайшие темные артефакты, Сириус порой думал, что ей за такую халатность руки бы поотрывать. Родовые проклятия, наложенные на эти вещи, могли сожрать её саму и её детей за пару секунд, не будь дом заблокирован волей хозяина. Но Сириус лишь беззаботно улыбался, отпивал контрабандную настойку и покладисто терпел. Он лениво махал рукой, изображая из себя безвольного, сломленного тюрьмой гриффиндорца: «Ничего, Молли, всё в порядке. Все вещи Блэков — это просто старый хлам, выкидывайте». Уизли сочувственно вздыхала, считая, что он так сильно ненавидит своё прошлое. Какая наивность. Магия крови Блэков не уничтожалась мешками для мусора. Вещи Блэков — это всегда вещи Блэков, намертво привязанные к алтарю дома. Сириус прекрасно знал: едва весь этот праведный Орден во главе с Молли наконец уберется из его дома, он, словно заправский призрак, щелкнет пальцами. И магия площади Гриммо в ту же секунду вернет каждую вышвырнутую побрякушку, каждую проклятую шкатулку и каждую пылинку назад, на их законные исторические места. А пока... пусть убираются. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы Гарри был в безопасности за этими стенами. Жить с семейством Уизли было трудно. Сириус ловил себя на мысли, что с каждым часом ждет не дождётся, когда в этот дом наконец приедет девочка, которая чуть больше года назад без колебаний разнесла стену башни Хогвартса мощной «Бомбардой», чтобы вытащить его из-под стражи. Вот её он действительно будет искренне рад видеть. Да и Гарри, по правде говоря, было чертовски полезно общаться с умными людьми, а не только слушать вечные причитания Молли и разглагольствования Рона. Молли как раз сегодня утром объявила, что девчонка приедет ближе к вечеру. Мать в прихожей начала голосить заранее, словно предчувствуя скорое пополнение в стане врага. Вальбургу тоже безумно бесил весь этот балаган в её холле. Оказалось, она как-то умудрилась договориться с домовиком (вероятно, через остатки семейных уз), и теперь они с Кикимером вели самую настоящую партизанскую войну против Ордена. Портрет отвлекал и материл министерских выскочек, пока домовик перепрятывал ценные книги и подсыпал сушеных жуков в суп Люпину. Сириус, наблюдая за этим, даже не знал, что так вообще можно было. Он втайне восхищался тактикой матери. И вот девчонка наконец приехала. Сириус лично спустился встретить её и даже честно, по-джентльменски забрал тяжелый чемодан. Гермиона Грейнджер была единственным человеком во всем мире, кроме Гарри, ради кого он вообще готов был оторвать спину от кресла и изображать гостеприимство. В холле в этот момент творился привычный ад. Мать самозабвенно орала со своего холста, Молли Уизли ничуть не тише орала в ответ, пытаясь задернуть проклятые шторки, сверху доносился грохот от близнецов. Гермиона спокойно шагнула через порог, переступая тяжелую подставку для зонтов в виде ноги тролля. Она подняла глаза на беснующуюся Леди Блэк. И в ту же секунду портрет мгновенно заткнулся. Звенящая, неестественная тишина упала на холл площади Гриммо так резко, что Молли Уизли едва не поперхнулась собственным криком, застыв с занесенной рукой. Сириус нахмурился и подозрительно посмотрел на мать. Вальбурга никогда не затыкалась сама, её обычно приходилось глушить силой. Но сейчас нарисованное лицо Леди Блэк вытянулось. Её аристократические глаза стали подозрительно, по-настоящему круглыми, а взгляд был намертво прикован к гриффиндорке. Точнее, к тому, что девочка держала перед собой. Сириус перевел взгляд на руки Гермионы и мысленно хмыкнул. На её школьной мантии, лениво свесив толстые лапы и оглушительно, тракторно урча, вальяжно развалился её криволапый, приплюснутый рыжий котяра, которого Сириус отлично помнил по прошлому году. Живоглот. Тот самый наглый комок шерсти, который помогал ему у Гремучей ивы. Сириус, конечно, знал старые семейные сказки про Арчибальда, но в его воображении покровитель рода Блэк — величественный, ма магический дух — выглядел как угодно, но точно не как этот толстый, похожий на пушистый пуфик домашний питомец с вечно недовольной мордой. Сириус и близко не связывал Живоглота с родовым Гриммом. Поэтому он лишь искренне недоумевал, почему его обычно несгибаемая, высокомерная мать сейчас смотрит на этого нелепого гриффиндорского кота в руках маглорожденной ведьмы с таким диким, неописуемым ужасом, словно увидела перед собой саму Смерть.

***

С тех пор в доме на площади Гриммо начались откровенные странности. Орден Феникса, вечно занятый глобальными планами спасения магического мира, ничего не замечал, но Сириус, обладавший острым взглядом Блэка, фиксировал каждую деталь. И эти детали ломали все привычные законы его сумасшедшего родового гнезда. Во-первых, мать больше никогда не кричала при Гермионе. Стоило гриффиндорке хотя бы краем подола мантии показаться на лестнице, как беснующийся холст Леди Блэк мгновенно захлопывал рот. Из прихожей исчезал весь этот площадной визг, уступая место звенящей, почти благоговейной тишине. Вальбурга лишь провожала девочку долгим, тяжелым и пугающе осмысленным взглядом, в котором высокомерие уступило место глухому, давящему ожиданию. Во-вторых, Кикимер. Старый, сходящий с ума домовик полностью переписал свой лексикон для одной конкретной гостьи. Он никогда не называл Гермиону Грейнджер «грязнокровкой». Вообще никак не называл, кроме подчеркнуто-сухого, безупречно аристократического: «мисс». Без единого оскорбления. Без привычного бормотания под нос о позоре чистокровного дома. При этом от старого эльфа по старой памяти знатно прилетало всем остальным — включая самого Сириуса. Кикимер мог совершенно спокойно, проходя мимо, проворчать в адрес Сириуса что-то вроде «неблагодарный щенок, позорище материнского сердца», и Сириус только ухмылялся в усы. Огрызаться на домовика было бесполезно. В конце концов, Кикимер имел на это полное моральное право — он этому самому мелкому Блэку когда-то жопу мыл и пеленки менял. Но перед Гермионой эльф буквально расстилался. И Сириус готов был поклясться, что Живоглот, этот наглый рыжий пуфик, контролировал каждый шаг домовика, вальяжно катаясь у Грейнджер на плечах, словно королевский воротник.

***

Кикимер действительно, без дураков, считал Гермиону Грейнджер самой важной гостьей этого дома. Он заботился о ней так, как положено заботиться о высшей аристократии: её простыни всегда пахли лавандой, её чай всегда был идеальной температуры, а книги на её столе аккуратно расправлялись домовиком вручную. Но на третью неделю пребывания девочек в особняке произошел казус. Джинни Уизли, отчаянно желая понравиться Гарри и привлечь его внимание, решила пойти на хитрость. Она втайне пробралась в комнату Гермионы и одолжила без спроса одну из её магловских вещей — какую-то модную, обтягивающую кофточку. Нацепив её, Джинни весь день крутилась перед Поттером, но, так и не дождавшись внятной реакции, к вечеру стянула вещь и, не придумав ничего лучше, грязной закинула её обратно в сундук Грейнджер. Искренне возмущенный такой вопиющей неопрятностью, Кикимер тут же явился в девичью спальню, чтобы извлечь оскверненную одежду и немедленно постирать её по первейшему разряду. Старый эльф по пояс залез в сундук, яростно бормоча под нос про «некоторых рыжих бесстыжих девиц». Вот только спавший на кровати Живоглот этого порыва не оценил. Кот спросонья подумал невесть что: то ли что домовик грабит его обожаемую хозяйку, то ли что тот покушается на святое. И рыжий котяра без лишних раздумий пошел на штурм. Вы когда-нибудь видели, как коты дерутся с домашними эльфами? Вот и Сириус Блэк до этого дня не видел. На страшный грохот, леденящий душу визг и утробный кошачий рык сбежалась добрая половина Ордена. Когда Сириус ворвался в комнату, перед его глазами предстала картина, достойная лучших батальных полотен: по комнате ураганом летели перья из разорванных подушек, Кикимер с криками «Отойди, глупая скотина, Кикимер должен служить мисс!» отбивался грязной кофтой, а Живоглот, превратившись в огромный, яростно шипящий рыжий шар, крутился вокруг него на безумной скорости, оставляя когтями живописные прорехи на эльфийском тоге. Это была битва титанов. Сириус застыл в дверях, не зная, за что хвататься — за волшебную палочку или за живот от хохота.

***

После той безумной драки в девичьей спальне старый эльф... перестал быть старым. Когда Сириус на следующий день столкнулся с домовиком в коридоре, он даже протер глаза, решив, что у него начались азкабанские галлюцинации или он перебрал контрабандной настойки. Кикимер больше не горбился до самого пола. Его уши, раньше похожие на увядшие листья, расправились, вечно слезящиеся глаза прояснились, а серая, дряблая кожа натянулась и приобрела здоровый, плотный оттенок, какой бывает только у домовиков на пике их магических сил. Из дряхлого, угасающего существа он за одну ночь превратился в крепкого, полного энергии слугу, словно его на ходу подключили к мощнейшему источнику родовой энергии. Словно клочья рыжей шерсти, оставшиеся на его тоге после поединка с Живоглотом, подействовали на него как эликсир молодости. Сириус стоял, ошарашенно глядя на помолодевшего эльфа, а Кикимер лишь гордо вздернул нос и с непривычной расторопностью прошествовал мимо хозяина, неся на серебряном подносе идеально выглаженную и пахнущую морозной свежестью кофточку Гермионы. Мать определенно что-то знала. Её портрет в холле больше не просто молчал в присутствии Грейнджер — Вальбурга теперь рассматривала девочку всё пристальнее и пристальнее. В её нарисованных глазах, где раньше горело лишь безумие и слепая ярость, теперь читался лихорадочный, острый ум истинной Леди Блэк. Она ловила каждое движение Гермионы, провожала взглядом её растрепанную макушку, впитывала манеру говорить, держать осанку и то, как девчонка рассеянно перелистывала страницы старинных фолиантов. Вальбурга искала ответы. Она смотрела на маглорожденную ведьму так, словно та держала в руках ключи от всех запертых шкафов этого дома, а Сириус всё сильнее запутывался в этой немой, пугающей игре между своей мертвой матерью, помолодевшим эльфом и гриффиндорской заучкой.

***

Мать определенно что-то знала. И вскоре её пристальные взгляды сменились действием. В доме начались сбивающие с толку, рандомные, но пугающе личные вопросы от портрета девушке. Вальбурга была умна — она никогда не начинала свои допросы, если в холле находился кто-то из семейства Уизли или членов Ордена. Она выжидала моменты, когда Гермиона оставалась в одиночестве: шла ранним утром в библиотеку или спускалась ночью на кухню за стаканом воды. Обычные магические портреты тоже любили болтать, сплетничать и давать глупые советы. Но Сириус, в отличие от остальных, прекрасно помнил: в этом холсте заперта не просто краска с памятью, там бьется живая, острая и чертовски хитрая душа покойной Леди Блэк. Сириус насторожился. Он начал намеренно накладывать на себя чары невидимости или скрываться в тенях коридора второго этажа, чутко прислушиваясь к тому, что происходит внизу. Вопросы Вальбурги поначалу казались полным абсурдом, никак не связанным между собой. — Мисс Грейнджер, в каком месяце вы родились? — доносился из прихожей тихий, на удивление светский и спокойный голос матери, лишенный всякой каноничной злобы. — В сентябре, леди Блэк, — настороженно, но вежливо отвечала Гермиона, прижимая к себе пушистый рыжий бок Живоглота. — Хм. Дева... Твердая земля, — задумчиво бормотал холст. — А ваши родители? Они имеют отношение к медицине? К зубам? Какое варварское, но точное ремесло... В другой раз Вальбурга могла внезапно спросить о её любимых книгах, о том, чувствует ли Гермиона покалывание в пальцах, когда берет в руки старые фолианты Блэков, или как именно она додумалась до формулы той самой «Бомбарды» на третьем курсе. Старая ведьма медленно, шаг за шагом, собирала личный пазл Гермионы Грейнджер. Она анализировала её генетику, её характер, её стихийные проявления магии и то, как на её коленях блаженно щурился кот. Сириус, наблюдая за этим из темноты, чувствовал, как на затылке шевелятся волосы. Мать явно проверяла гриффиндорку по какому-то древнему, известному только ей одной родовому чек-листу. И, судя по тому, как довольное лицо Вальбурги с каждым днем становилось всё более торжествующим, результаты этой проверки её более чем устраивали.

***

Вальбурга искала ответы. Она медленно, шаг за шагом, собирала личный пазл Гермионы Грейнджер. Она анализировала её характер, её стихийные проявления магии и то, как на её коленях блаженно щурился кот. В один из таких вечеров, когда Орден Феникса о чем-то громко спорил в закрытой кухне, Гермиона на секунду задержалась у подставки для зонтов, поправляя ремешок на сумке. Сириус, застывший в тени лестничного пролета, затаил дыхание. Мать хитро смотрела на девушку. Нарисованное лицо Леди Блэк застыло в едва заметной, торжествующей и пугающе довольной усмешке, какую Сириус не видел у неё со времен, когда Регулус прислал совиное письмо о своем зачислении на Слизерин. Это был взгляд игрока, который внезапно обнаружил у себя на руках все козыри мира и теперь предвкушал грандиозную партию. Она смотрела на Гермиону Грейнджер не как на осквернительницу её дома, а как на самую ценную, самую долгожданную находку. Гермиона, ничего не замечая, рассеянно почесала Живоглота под подбородком. И в этот момент кот хитро посмотрел на Вальбургу. Толстый, приплюснутый гриффиндорский любимец медленно повернул свою массивную рыжую голову в сторону портрета. Его янтарные, круглые глаза полыхнули совершенно не кошачьим, глубоким и ироничным разумом. Кот замер, уставившись прямо в нарисованные глаза покойной хозяйки дома, и едва заметно, лениво дернул пушистым хвостом — словно подтверждая её самые безумные догадки. Словно снисходительно говорил ей: «Да, Вальбурга. Это она. А теперь молчи и не порть мне игру». Сириус, наблюдавший за этим безмолвным заговором холста и кошачьей морды, почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Мать вела тайные беседы с маглорожденной ведьмой. Кот, которого он целый год считал обычной полуниззлской скотиной, обменивался заговорщическими взглядами с портретом его матери. Дом Блэков оживал, перестраивался и дышал за спинами Ордена Феникса, и Сириус впервые в жизни остро почувствовал, что в этой игре великих «скелетов» своего рода он чего-то кардинально, катастрофически не понимает.

***

Мать пытать было бесполезно. Сириус знал это лучше, чем кто бы то ни было в Магической Британии. Вальбурга Блэк скорее позволила бы сжечь свой холст дотла и развеять пепел по ветру, чем выдала бы хоть крупицу информации, если сама того не желала. В её упрямстве, запертом в слоях масляной краски, сквозила порода, которую невозможно сломать. А вот старую няньку Кикимера... Лорд, который упорно отказывался признавать себя Лордом Блэком, решил, что пришло время действовать. Хватит ломать комедию перед Дамблдором и Орденом. В стенах этого дома за его спиной явно плелся заговор, способный перевернуть всё его представление о магии крови, и Сириус не собирался оставаться слепым статистом. Он дождался глубокой ночи. Когда в комнате Гарри и Рона затих последний шепот, а на кухне погасло пламя в камине, Сириус бесшумно спустился в самую старую, глубокую часть особняка — в подвальную каморку домовика. Здесь пахло сушеными травами, старой кожей и сыростью. Кикимер не спал. Он сидел на своем тряпичном ложе, аккуратно перебирая какие-то старые серебряные ложки с фамильным гербом, и его помолодевшее лицо в полумраке выглядело сосредоточенным и строгим. Сириус шагнул из тени, бесшумно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Он не стал горбиться, как делал это днем при Молли Уизли, не стал привычно ухмыляться. Он выпрямился во весь рост, расправил широкие плечи, и в его серых глазах, обычно подернутых тюремной дымкой, вспыхнул ледяной, властный блеск, веками заставлявший министерских чиновников бледнеть. В эту секунду перед эльфом стоял не безрассудный гриффиндорец. Перед ним стоял истинный, чистокровный глава дома. Кикимер замер. Серебряная ложка со звоном упала на пол. Старый эльф медленно поднял голову, и в его глазах промелькнул мгновенный, инстинктивный трепет перед пробудившейся кровью хозяина. — Кикимер, — негромко, но свинцово-тяжело произнес Сириус, активируя ту самую скрытую власть, которую он так долго пытался похоронить. — Магия крови всё еще связывает тебя со мной, сколько бы ты ни ворчал мне в спину. И сейчас ты ответишь мне на один единственный вопрос. Без уверток. Без лжи. Без приказов моей матери. Сириус сделал шаг вперед, заставляя эльфа сжаться под его взглядом. — Что, черт возьми, за игру вы ведете с матерью вокруг Гермионы Грейнджер? И кто на самом деле этот рыжий кот? Говори. Это приказ крови. — Вредный мальчишка не почуял магию рода?! — вместо испуганного лепета Кикимер вдруг звонко хлопнул себя ладонями по ушам и уставился на Сириуса с такой бешеной, искренней обидой, что вся суровость Лорда Блэка едва не дала трещину. — Не слышит зов крови?! Напрочь потерял последние мозги в своей собачьей шкуре у этих мерзких дементоров?! Сириус опешил, на секунду потеряв дар речи. Приказ крови должен был заставить эльфа послушно склонить голову и выдать тайну, но вместо этого магия Блэков в жилах Кикимера отозвалась яростной, сокрушительной отповедью. — Кикимер! — рыкнул Сириус, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Я жду ответа, а не твоих причитаний! — Хозяин Сириус считает себя самым умным! — домовик вскочил на ноги, и его помолодевшее лицо исказилось в чистокровной, чисто блэковской гримасе презрения. — Ушел из дома, нацепил красный галстук, привел в дом ораву рыжих нищебродов и старого оборотня, позволяет им топтать ковры великих предков! А самого главного — под носом не видит! Думает, Кикимер стал молодым, потому что хорошо кушает?! Эльф подскочил ближе, бесстрашно тыча длинным, сильным пальцем в сторону потолка — туда, где над ними спал весь остальной Орден. — Леди Вальбурга разбила душу, чтобы этот дом не рухнул в бездну! Леди Вальбурга молилась магии крови каждый день! А дух рода… великий покровитель Арчибальд… плевать хотел на министерские законы и на чистокровные бредни, которые выдумали глупые маги! Род Блэк — это не фамилия на бумажке, хозяин Сириус! Род Блэк — это Тьма, которая сама выбирает, в ком ей прорасти! Кикимер тяжело задышал, его огромные глаза лихорадочно блестели в темноте каморки. — Арчибальд не возвращался шестьдесят лет. Он не пришел ни к Регулусу, ни к Белле, ни к Малфоям. Магия рода увядала, потому что Блэки стали слишком… предсказуемыми. А теперь великий Гримм вернулся. На руках у маглорожденной ведьмы! У мисс, которая носит Тьму Блэков в самом сердце своего разума! Она разнесла стену Хогвартса, чтобы спасти вас, хозяин, даже не зная, что использует древнюю формулу разрушения, которую Лорды Блэк веками держали под замком! Её магия — дикая, голодная, она жрет знания, как пламя! И Арчибальд выбрал её! А вы… вы стоите тут и требуете приказов крови, когда кровь уже всё решила за вас! Сириус почувствовал, как внутри него всё медленно каменеет. Слова эльфа падали в сознание тяжелыми, ледяными каплями, выстраивая в голове совершенно безумную, но пугающе логичную картину. Он вспомнил хитрый взгляд матери. Вспомнил ироничный, разумный прищур Живоглота. — Невеста? — охрипшим, чужим голосом переспросил Сириус. Слово сорвалось с губ тяжелым камнем и с глухим стуком упало в звенящую пустоту подвальной каморки. В груди Блэка словно провернули ржавый нож. Всё его безупречное аристократическое образование наследника, все эти бесконечные, вбитые матерью свитками законы магии крови в одно мгновение всплыли на поверхность, заставляя разум лихорадочно выстраивать логические цепочки. Магия рода никогда не ошибается. Она слепа к министерским законам о статусе крови, но она невероятно, пугающе точна в вопросах выживания родовой линии. Если Арчибальд — великий, капризный, не появлявшийся десятилетиями Гримм — вернулся в мир, намертво привязав себя к маглорожденной девчонке, это означало только одно. Магия Блэков признала в Гермионе Грейнджер ту, кто должна встать у руля. Ту, чья дикая, голодная и сильная кровь способна обновить угасающее, гниющее от инцестов родовое древо. — Невеста… — Кикимер эхом повторил это слово, и его голос вдруг потерял всю былую агрессию, став тихим, торжественным и до жути серьезным. Старый эльф медленно склонил голову, низко, почти до самого паркета, признавая авторитет этого понятия. — Магия Блэков умирает без свежей силы, хозяин Сириус. Вы это знаете. Леди Вальбурга это знает. И Арчибальд это знает лучше всех нас. Он нашел её. Он привел её в этот дом. Кикимер поднял на Сириуса ясный, помолодевший взгляд, в котором больше не было сумасшествия — только холодный расчет древней магии. — Леди Вальбурга не пускает вас к алтарю рода и орет на вас не потому, что ненавидит, хозяин. Она ждет. Она проверяет мисс Грейнджер. Кот проверяет мисс Грейнджер. Дом проверяет её. И если Тьма Блэков окончательно примет её маглорожденную кровь… дом потребует Лорда. Настоящего Лорда, который наденет кольцо, примет магию и… приведет хозяйку в эти стены. Сириус отступил на шаг, чувствуя, как стены каморки начинают на него давить. Перед глазами со свистом пронеслись образы: Гермиона, взрывающая стену башни; Гермиона, рассеянно перебирающая проклятые фолианты в библиотеке; и этот чертов рыжий Живоглот, который, оказывается, крутил ими всеми как хотел последние два года. Магия Блэков выбрала семнадцатилетнюю гриффиндорку, лучшую подругу его крестника, маглорожденную заучку, чтобы та спасла их загнивающий род. И судя по хитрому взгляду Вальбурги, покойная Леди Блэк была обеими руками «за». — Она же… — Сириус запнулся, чувствуя, как у него окончательно закипает мозг. — Я же… Да ей же едва семнадцать исполнилось! Да она же маглорожденная гриффиндорка, лучшая подруга моего крестника! Кикимер, ты совсем из ума выжил?! Что мне делать?! Сириус лихорадочно взъерошил и без того спутанные после Азкабана волосы. Образ правильной, честной девочки с кучей учебников под мышкой никак не вязался с ролью Леди Блэк — хозяйки самого мрачного, пугающего и темного семейства Британии. — Что делать? Хозяин Сириус точно растерял все мозги на севере, — Кикимер фыркнул так презрительно, словно перед ним стоял не тридцатишестилетний маг, а нашкодивший пятилетний ребенок. Эльф демонстративно скрестил руки на груди. — Ясно что делать! Приручать! — Что?! — Сириус едва не поперхнулся воздухом. — Приручать, хозяин Сириус! — наставительно, словно читал лекцию по родовому этикету, повторил помолодевший домовик. — Вы как наследника делать собираетесь, если будущая Леди дикая будет? Если она при первом же темном ритуале от страха в обморок упадет или начнет своей магловской полицией нам угрожать? Родовая магия Блэков — это вам не бабочки Уизли. Её нужно подготовить. Показать ей дом. Показать ей библиотеку. Показать, что Тьма — это не зло, а сила! Кикимер сделал шаг вперед, и его огромные глаза блеснули чисто блэковским фанатичным огоньком: — Мисс Грейнджер умная. О-о-о, Кикимер видит, какая она умная. Она жрет знания, как голодный дементор — души. Но она всё еще смотрит на мир глазами этих гриффиндорских дурачков и министерских книжек. Ей нужно открыть глаза. Тихо. Аккуратно. Чтобы она сама захотела остаться. Арчибальд уже сделал половину работы — он привязал её к себе. Леди Вальбурга делает вторую половину — прощупывает её разум. Теперь дело за вами, хозяин. Прекратите строить из себя бездомную собаку и вспомните, чему вас учили до шестнадцати лет. Начните быть Блэком. Для неё. Сириус застыл, переваривая услышанное. Приручать Гермиону Грейнджер. Девчонку, у которой на любое событие в жизни есть цитата из «Истории Хогвартса» и железобетонное личное мнение. Он медленно повернулся к двери каморки, чувствуя, как внутри вопреки всему просыпается старый, дремавший со времен школы азарт. Тот самый, который заставлял его когда-то становиться анимагом и нарушать все запреты. Орден Феникса думал, что контролирует этот дом. Молли Уизли думала, что наводит здесь свои порядки. Но прямо сейчас, под покровом ночи, в старом особняке на площади Гриммо начиналась совсем другая игра. Игра, правила которой диктовал наглый рыжий кот, мертвая Леди на портрете и один очень озадаченный Лорд, которому предстояло укротить самую строптивую гриффиндорку поколения.