СЛЕПЦЫ

Утренний свет пробивался сквозь старые кружевные занавески «Шести Золотых Орлов», мягко ложась на деревянный пол. Я проснулся первым. Джеймс лежал на боку, повернувшись ко мне, и его правая рука всё ещё касалась моей груди. Во сне он всегда выглядел таким умиротворённым. Всегда... Почти всегда... Не считая тех нескольких дней, когда я буквально не отходил от его постели после того, что с ним сделали Ричард и его дружки - тогда каждое его пробуждение стало моим личным кругом ада. Боль возвращалась, но даже она не была такой мучительной, как непередаваемый страх в его глазах. Страх и... презрение! Полное отвращение. И я бы отдал всё на свете, чтобы оно были направлено на меня, но Джеймс искренне презирал лишь одного – себя самого! От воспоминаний я вздрогнул. Видимо, так сильно, что Джеймс немного поморщился — обычно полные иронии и сарказма черты смягчились, губы слегка приоткрылись, а отбрасывающие тень на скулы тёмные ресницы дрогнули. Я осторожно провёл пальцами по его растрёпанным волосам, убирая пряди со лба, а он сонно вздохнул и прижался ещё сильнее, уткнувшись носом мне в шею. — Уже утро? — пробормотал Джеймс хриплым, сонным голосом. — Уже, — тихо ответил я, целуя его в висок. — Но мы всё еще можем немного понежиться. Джеймс не ответил. Мы лежали так несколько минут — просто дышали, просто друг другом. Затем я почувствовал, как он слегка поморщился, когда попытался пошевелиться. — Больно? — спросил я тихо. — Не льсти себе, — Джеймс однозначно начинал просыпаться. — Я просто отлежал ногу. — Конечно, — ни на мгновение не веря, кивнул я. Затем я осторожно отстранился, встал и подошёл к спасительному тазуи, намочив мягкое полотенце холодной водой, вернулся к кровати. Джеймс уже лежал на животе, подложив руки под голову. Я сел рядом и медленно провёл влажным полотенцем по его плечам, спине, ягодицам, ногам, стирая остатки следов нашего вчерашнего греха. — Прости, если было слишком жёстко, — прошептал я, целуя его между лопатками. — Ты дал мне ровно то, чего я хотел, — не испытывая ни малейшего стыда, ответил он. — И в первый, и во второй раз! Я отложил полотенце, и мои пальцы немного сжали кожу на его плечах, а затем прошлись вдоль позвоночника, нажимая ощутимо, но осторожно. Джеймс почти застонал от удовольствия, когда я массировал его ноющие мышцы. Но едва я отстранился, как он повернулся и рывком сел на кровати. Подавшись вперёд, Джеймс поцеловал меня в шею, затем в скулу, затем в кончик носа. Мой личный пытарь старательно избегал губ, пока моя ладонь не легла на его затылок, и я не притянул его ещё ближе к себе, чтобы теперь он дал мне ровно то, чего хотел я. — Ты такой красивый по утрам, — тихо произнёс он, запуская пальцы в мои волосы и приглаживая их. — Особенно когда пытаешься выглядеть строгим бароном, а сам весь помятый и пахнешь мной. Я снова его поцеловал. Мне хотелось сказать ему то же самое, хотелось сказать, что он красив и в лучах солнечного света, и в тусклом свете ламп или свечей, что я всегда буду для него строгим, но никогда не стану для него бароном, хотелось прижать его к себе и измять вторую постель не для вида, как мы в итоге сделали, покидая номер, а по-настоящему. Мне хотелось! Мне хотелось! Мне так хотелось к нему! С ним! Для него! Мы снова поцеловались — медленно, глубоко, наслаждаясь. — Тебе нужно поесть перед дорогой, — едва в силах оторваться от него, произнес я. — И выпить кофе. Я не хочу, чтобы ты умер голодной смертью, едва переступив порог Бомон-Холл. Джеймс улыбнулся — лениво, но так тепло. — Милорд сегодня так заботлив. Я тяжело вздохнул, но смолчал. Джеймс не сказал того, о чем думал, но я понял его между строк. — Одевайся, — я поднялся с постели и, взяв со спинки стула его сорочку, бросил её на постель. Я... Я хотел успокоиться, но он не дал мне и шанса. В итоге уже через пару минут я завязал ему галстук, а он застёгивал мой жилет, медленно проводя ладонями по моей груди. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались, мы тянулись друг к другу за очередным лёгким, почти невесомым поцелуем. Это не было той страстью, что пропитала здешние простыни, это было чистое, нежное и почти невинное чувство, которое мы так боялись облечь в слова. Перед тем как выйти из номера, он остановил меня у двери, прижал к косяку и поцеловал уже серьёзнее — глубоко, с тихим стоном. Потом отстранился и провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Я уже по тебе скучаю, Рэд, — произнес Джеймс почти шёпотом. — Даже когда ты делаешь вид, что ты всё ещё рядом, хотя это уже не так. Я снова не ответил. Мне нечего было отвечать. Я просто обнял его крепче и поцеловал в макушку, вдыхая запах его волос. — Поехали домой, — тихо сказал я. — Домой? — я не видел его лица, но чувствовал, как он улыбнулся – тепло, по-доброму, без какой-либо иронии. — Твой дом там, где я, — этот было всё, что я мог ему ответить. Бомон-Холл встретил нас холодным величием старого английского поместья. Высокие каменные стены, длинная аллея старых дубов и тяжёлая тишина, которая словно впитала в себя воспоминания обо всех предыдущих поколениях. А теперь наступила моя очередь. Теперь этот дом наблюдал за новым хозяином с такой лёгкой иронией будто знал, что за напыщенным видом прячется тот, у кого от страха замирает дыхание и дрожат колени. Когда мы вышли из автомобиля, прислуга уже выстроилась в ряд — вышколенные, молчаливые, с тщательно скрываемым любопытством в глазах. Я был новым хозяином. Для многих - действительно новым, ведь Ричард значительно расширил штат персонала, наняв многих из них уже после моего отъезда на учёбу. День нового барона прошёл в делах: адвокаты, управляющий, бумаги и подписи, пересчеты кредиторских и дебиторских задолженностей, арендаторы и их просьбы и краткий обзор состоянии дел поместья в целом. Все это время Джеймс был рядом. Он сидел чуть в стороне, изображая идеального секретаря — сосредоточенгого, собранного, почти незаметного. Но я чувствовал его взгляд каждые несколько минут. К вечеру в большом обеденном зале накрыли поминальный ужин. Приглашённые — старые знакомые Ричарда, соседи-землевладельцы, несколько настолько дальних родственников, что их имена мне пришлось предварительно уточнить у дворецкого — собрались, чтобы то ли выразить соболезнования, то ли внимательно рассмотреть и оценить нового барона Бомон. Атмосфера была нарочито приличной и утомительно фальшивой. Той самой, которую Джеймс назвал бы «чисто английский разговор о погоде». Я сидел во главе стола, он — по правую руку, как и подобает моему помощнику. Большинство гостей едва удостаивали его взглядом. Для них он был никем. Низкородный, к тому же иудей. Естественно, никто не звал его "еврейским нуворишем" в лицо, но это читалось в их взглядах и слышалось в полушёпоте ещё до того, как мы сели. Я как раз отвечал на очередной вежливый вопрос о планах на поместье, когда в дверях зала появилась она. Элизабет. В простом тёмно-синем платье, с небольшим букетом белых хризантем в руках. Она не была в списке приглашённых, но приехала сама — по старой дружбе. Когда наши взгляды встретились, она мягко улыбнулась — той самой искренней, немного грустной улыбкой, которую я помнил с детства. — Рэд, — тихо произнесла она, подходя ближе. — Прости, я без предупреждения. Узнала о Ричарде только вчера. Не могла не приехать. Я встал. Не удержался и обнял её — коротко, по-дружески, возможно, неподобающе, но так искренне. — Элли, — я выдохнул её имя. — Не представляешь, как я рад тебя видеть. Она была одной из немногих, кто замечал меня ещё до всего этого — до титула, до Кембриджа, до... до Джеймса. Детская подруга. Почти сестра. Чистая, светлая страница в моей разгульной жизни. Я пригласил её за стол, и она села на демонстративно пустующее место возле Джеймса. Элизабет не подходила этой гостиной ровно так же, как ей не подходил он. У неё не было титула, и, в отличие от Джеймса, не было даже денег. Её единственным «плюсом» в глазах остальных присутствующих было то, что она не была иудейкой. Хотя в их откровенно антисемитских глазах на фоне еврея она всё же явно выигрывала. Элли снова выразила соболезнования, спросила, как я держусь, вспомнила пару забавных историй о Ричарде из тех времён, когда мы с ней были ещё детьми, а он - уже почти юношей. Я улыбался. Впервые за несколько дней по-настоящему. Джеймс же молчал. Он наблюдал. Сначала спокойно, почти равнодушно. Но я знал его слишком хорошо. Я видел, как пальцы, которые крутят ножку тонкого винного бокала, начинают сжимать её настолько сильно, что подушечки просто белеют. Видел, как напряглись его плечи, а затем почти до зубовного скрежета сжалась челюсть. Я видел Джеймса. В отличие от остальных, Элизабет не планировала игнорировать его весь вечер. Когда разговор за столом ненадолго стих, она повернулась к нему с открытой, доброй улыбкой. — Вы, должно быть, тот самый товарищ, о котором Рэд писал мне. Говорил, что вы очень помогаете ему с занятиями. Джеймс на секунду растерялся — такого тёплого обращения к нему здесь ещё никто не проявлял. Он слегка наклонил голову. — Джеймс Розенберг, мисс. К вашим услугам. — Элизабет, — представилась она так просто и добродушно, что это не могло не подкупить. — Просто Элизабет. Рада знакомству. Они перекинулись ещё несколькими фразами. Затем она спросила его мнение о какой-то книге, которую недавно читала. — Вы не находите, что большинство современных авторов слишком жестоки к нашему поколению? Джеймс не смог упустить возможность снова съёрничать: — Жестоки? — повторил он за ней. — Напротив. Я считаю, что многие ещё слишком мягки. Они пытаются описать наше общество как комедию, или, хотя бы, драму, но после того, во что превратилась Европа после Гогенцоллерна и Бетмана-Гольвега, это скорее трагедия. И даже не тогда, когда люди продолжают делать вид, что ничего не изменилось, а тогда, когда осознаёшь, что все действительно совсем не изменилось. Элизабет вздёрнула брови и развернулась к Джеймсу ещё больше. — Остро, — согласно кивнула она. — И довольно точно. Вы всегда так прямолинейны? — Только когда меня не сверлят взглядами, полными аристократического ужаса, — ответил Джеймс, бросив быстрый, но от этого не менее победоносный взгляд на остальных гостей, а затем и на меня. Над столом повисла неловкая пауза. Кто-то кашлянул. Кто-то демонстративно отвернулся. Элизабет же продолжила разговор легко и естественно, словно не замечала напряжения. Джеймс отвечал ей с видимым удовольствием — впервые за весь вечер кто-то разговаривал с ним как с человеком. Я видел — она нравилась ему и нравилась по-настоящему, искренне. Из всех присутствующих только Элли смотрела на него не как на блажь нового барона или курьёз, а как на человека, и это было более, чем заметно. После ужина гости начали постепенно разъезжаться. Элизабет тоже засобиралась в обратный путь. Я уговорил её уехать последней и велел второму шофёру отвезти её туда, куда она укажет. Когда я проводил её до машины, Элли обернулась и коснулась моей руки. — Если станет тяжело — пиши мне, Рэд, — тихо произнесла она, сжимая моё предплечье. — Мы ведь всегда были друзьями. Настоящими. — Спасибо, Элли, — искренне ответил я. — Это очень много для меня значит. Когда автомобиль скрылся за дубовыми стволами, я обернулся к ожидавшему меня на ступеньках Джеймсу. Он пропустил меня вперёд и, не сговариваясь, мы прошли в мой кабинет. Войдя, он прошёл вглубь помещения и остановился у окна, глядя в темноту. Сковавшее его тело напряжение было почти осязаемым. — Милая, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — И, кажется, добрая. Редкое сочетание для твоего нового круга. Я закрыл дверь. — Да, — я намеренно не поддался на провокацию. — Она всегда была такой. Джеймс обернулся, и в его глазах уже горел тот самый огонь. — И ты с ней такой… такой милый, — от волнения он стал косноязычным. — Это так... так мило, милорд. — Джеймс! — мой рык не предвещал ничего доброго. — Что «Джеймс»? — он сделал шаг ближе. — Я видел, как ты на неё смотрел. Как обнимал. Как улыбался. А я весь вечер был лишь мебелью. Частью интерьера Бомон-Холла. Для них я ничто. А для тебя… для тебя ещё меньше! — Ты прекрасно знаешь, что это не так, - я едва держал себя в руках. — Знаю? — он подошёл совсем близко, почти вплотную. — Яков Розенберг лишь ничтожный еврей, которого новый барон почему-то таскает с собой. — Джеймс! — мой голос темнел. Он правда злил меня. Знал это, но продолжал злить. — Тогда почему ты никогда не смотришь на меня при людях? Я никак не мог понять, должен ли я оскорбиться или немедленно броситься его утешать. — Почему я тень? Почему я всегда должен быть тенью? Я молчал. Джеймс же тихо и почти зло усмехнулся. — Доброй ночи, милорд, — он шагнул мне навстречу, но я отпрянул. — Ты жесток и несправедлив, — наконец выговорил я. — Может, я и отстранён, но пока у тебя в голове бушует кровь, хоть один из нас должен сохранять спокойствие и позаботиться о том, чтобы оба не оказались в тюрьме. Не я придумал эти законы! Не я сделал так, что мы с тобой не такие, как нужно им! Не я виновен в том, что ты выбрал барона, а не кого-то попроще! Я никогда и ни к чему тебя не принуждал! Не обманывал! Не искушал! Так что теперь иди в свою спальню и, успокоившись, попробуй оценить мои усилия, а не только носиться со своей то ли уязвлённой гордостью, то ли неукротимым членом. — Рэд, я... — Джеймс предпринял ещё одну попытку приблизиться, но я снова отошёл и выставил руку вперёд, заставляя его остановиться. — Поговорим утром! — произнёс я, явно давая понять, что не хочу его больше видеть. Во всяком случае, не сейчас. Джеймс замер, но уже через секунду снова пренебрёг всеми моими попытками отстраниться и приблизился вплотную. — Сегодня ночью я приду к тебе, — прошептал он. — Несмотря на твой запрет. И на то, что ты точно заставишь мою задницу пожалеть об этом. Потому что... потому что я больше не могу иначе. Последнюю фразу он практически выдохнул мне в лицо, а затем поспешно вышел, тихо закрыв дверь.