СЛЕПЦЫ

Ночью он действительно пришёл. Я уже лежал в постели, когда дверь тихо открылась. Джеймс почти по-кошачьи проскользнул в мою спальню, а затем плотно закрыл дверь и дважды провернул торчавший из замочной скважины ключ. Он был босым, одет лишь в брюки и выпроставшуюся из них сорочку, которая была застегнута только на нижние пуговицы. - Я пришел, - проговорил он, остановившись у самой кровати. — Я не звал, — ответил я, продолжая пялиться в книгу, которую пытался читать до его появления, но не осилил даже первую страницу. — Знаю, — ответил Джеймс, подходя к кровати. — И знаю, чего мне это будет стоить. Не знаю, почему, но его наглость и самоуверенность, разбудили во мне зверя. Имей он мифическую способность к регенерации, я бы спустил с него шкуру, но я все еще хорошо помнил, что произошло тогда, когда я не сдержался и наказал его в порыве ярости, и повторять свою ошибку я был не намерен. - Уверен? – я отложил книгу и посмотрел на него снизу вверх. - Выпорешь сразу? – усмехнулся Джеймс, приподнимая полы сорочки и вытягивая из петель брюк добротный кожаный ремень. – Или мне умолять? На секунду я опешил, а затем ярость просто охватила меня. Что ж, ты решил поиграть на моем поле, мерзавец? О, нет! Эту битву тебе не выиграть. Я рывком поднялся с постели и, проигнорировав протянутый мне инструмент экзекуции, притянул его к себе и жёстко поцеловал. Теперь опешил Джеймс. Он ожидал чего угодно, но не этого. Все его тело превратилось в натянутую струну, и я буквально чувствовал, как он едва борется с желанием отпрянуть и спросить меня, что же я творю. - Сюда! – выдохнул я прямо в него, утягивая его за собой. Мой поцелуй был таким требовательным, что, кажется, произнося эту фразу мои зубы ударились об его, но мне было плевать. И, думаю, ему тоже. Ну что ж, Джеймс еще не знал, что его ждет. Да, это был запрещенный удар, но я сделаю с ним то, что он больше всего ненавидит. Едва оторвавшись от его губ, я сел на край кровати, мои пальцы с ловкостью вора расправились с пуговицами его брюк, которые тут же стянули вместе с бельем, а затем я припал к нему губами. - Р-Рэд! – прорычал Джеймс. Он все понял. Точнее, начал понимать, но уже не мог ничего поделать. Не мог ни остановить меня, ни, что бесило его больше всего, остановиться сам. - Заткнись! – произнес я настолько четко, насколько мог сказать хоть что-то с набитым ртом. Его пальцы зарылись в моих волосах, и он едва мог устоять на ногах. Я знал, что он сдастся совсем скоро. Совсем. И чтобы не последовать его примеру, я попытался думать о чем-то другом. Сосредоточиться на чем-то, что хоть как-то отвлекло бы меня от процесса и позволило успокоить кружащуюся от ритмичных поступательных движений голову. «Свечи... Кажется, управляющий что-то говорит сегодня о свечах... Хотя зачем нам свечи, если дом уже полностью электрифици...», - я не смог не то, что выговорить, даже додумать это слово. Мои мысли сразу же унеслись в ту ночь, которая также освещалась свечой. На Рождество мы с несколькими товарищами договорились разъехаться по домам из одной точки, и поэтому сняли маленькую квартиру в достаточно сомнительном районе Лондона, которая, на нашу удачу, сдавалась посуточно и пустовала в канун сочельника. Сняли всего на один вечер, чтобы вдоволь напиться и поиграть в карты. "Того самого еврея" позвали потому, что, во-первых, что еще делать иудею в канун рождения Иисуса, а, во-вторых, потому что не то, что бы в нашем колледже, но и во всем университете не было банкира, лучшего, чем этот проходимец, который умножал в уме едва ли не четырехзначные цифры и помнил, сколько карт ушло из колоды в какой игре. Дождь стучал по окну, в комнате было холодно и пахло сигаретами и дорогим виски. За всеми уже приехали личные водители и последним ушел Хью, которому повезло сегодня больше всего – проигрывая почти весь вечер, в итоге он выиграл нас всех, едва не вогнав некоторых в долги. По итогу вечера я оказался единственным, кто хоть и не выиграл, но и не проиграл, фактически оставшись при своем. Мой водитель собирался приехать утром, а где планировал заночевать Джеймс я спросить не решался. Мы оба были сильно пьяны, когда гром снова разразился с такой силой, что стекла в оконных замах буквально задрожали. - Зевс гневается, - пьяно ухмыльнулся Джеймс. - Или Тор. Ну или Перун, Таранис, Индра, Адад, Баал Хадад, Райдзин, Лэй-гунб, Тешуб,.. - он поморщился, пытаясь вспомнить еще кого-то из языческих богов крома и молний. - Ты, дьявол тебя дери, гений, - ответил я. - Вспомнил! – морщинка на его переносице разгладилась. – Шанго! Он, между прочим, был реальным царем, и лишь после смерти стал божеством. - Ты все еще чертов, гений! – повторив, рассмеялся я и пригубил виски, который был уже совершенно лишним, прямо из бутылки. - Жарко, - пробормотал он и начал стаскивать пиджак, который ему удалось повесить на спинку стула только с третьей попытки. - Твою мать! – выдохнул я, замечая, как лампочки над головой начали мигать. Но погасли они ровно в тот момент, как Джеймс, метнувшись к какому шкафу так, словно не он еще минуту назад едва стоял на ногах, успел извлечь оттуда свечу и даже зажечь ее. Ореол мягкого света озарил его лицо, и он... Он был похож на херувима. На до ужаса желанного мной иудейского херувима. - Не делай так больше! – произнес он вдруг решительно и зло. - Что? – не понял я, нахмурившись. Неужели он выпил столько, что у него начался бред. - Не смотри на меня так, - Джеймс резко вставил свечу в подсвечник, а потом буквально ударил им по столу. - И прекрати постоянно закусывать губу, когда твой взгляд встречается с моим. - Ты сдурел? – я пытался выглядеть разумным, или хотя бы грозным, но сердце уже давно билось где-то в горле, мешая дышать. Джеймс отошел вглубь комнаты и осел на некое подобие софы. - Я уже давно это заметил, - произнес он. - Я постоянно кусаю губы! – невнятно пробормотал я. – С детства. Еще мама меня ругала, но я... - Я понял это по тому... – перебив меня, он на секунду осекся. – Я бы хотел сказать, что понял, потому что внимательный или прозорливый, или тот самый чертов гений, которым ты меня назвал, но... Но нет, - теперь уже он растерял весь свой запал и будто бы начал смущаться. – Я понял, потому что... потому что такой же, как ты. Но я... я... Я признаю это, а кто-то другой может понять, но продолжать притворяться другим. И если тебе нечем будет крыть его карту, ты на всегда останешься его заложником. - Ты! – я истерически усмехнулся. – Ты..! Я ни черта не понимаю. Ты перепил и несешь какую-то ересь и... Джеймс поднялся на ноги и сделал решительный шаг в мою сторону, но тут же замер. - Ты не добрал бы девятку ни разу, - проговорил он, глядя мне прямо в глаза. – Ни разу за весь вечер, если бы на раздаче был бы ни я. И ты не нашел потерянный конспект - это я переписал его для тебя. Снова. И ты... - Твой арест за пьяный дебош аннулировали не из-за того, что свидетель тебя не опознал... – перебил его я. – Я заплатил ему. И горячий чай на Стюарта я пролил не случайно... - Что? – Джеймс поднял на меня полный наивного удивления взгляд. - А какого дьявола он назвал тебя "жидовским зазнайкой"? - я словно пытался оправдаться за злодеяние. - Зазнайкой? – когда Джеймс повторил это слово, оно зазвучало так по-детски, что мы оба не выдержали и сначали улыбнулись, а потом рассмеялись. - Ты обжег ему яйца, - Джеймс почти согнулся от смеха. - Зато теперь они вкрутую, - от нервного напряжения и невысказанного, но сделанного признания в обоюдности наших чувств, мы смеялись настолько сильно, что уже через минуту оба повалились на ту злосчастную софу, с которой он только недавно встал. — Рэд, — внезапно успокоившись, вдруг спросил Джеймс. Это был первый раз, когда он назвал меня Рэдом. И я запомню то, как он сделал это, навсегда. — Ты... ты ведь....Это ведь не только я, правда?.. Он смотрел на меня глазами новорождённого олененка, а все, что я мог – это просто молчать. Молчать, когда сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Признаться значило переступить черту, за которой уже не было пути назад. Мы оба это знали, как знали и то, что уже признались. — Да, — наконец выговорил я. Мой голос дрожал, но я заставил себя проговорить то, что ему нужно было знать. — И я этого хочу. Джеймс медленно сполз с диванных подушек и опустился передо мной на колени. Его руки легли мне на бёдра. Он смотрел вверх, и его глаза были полны страха, но в то же время решимости. — Тогда позволь мне попробовать, — прошептал он. - Ты когда-либо..? – спросил я, касаясь его щеки самыми кончиками пальцев. Он склонил голову и прижался к моей ладони. - Только сам, - пряча глаза, он буквально сгорал от смущения. – Я... Я ходил в клуб... Ну тот что... Ну, ты знаешь... Но я так и не решился. Ни с кем. Он снова посмотрел на меня снизу вверх, ожидая моего ответа. - Не бойся, - подавшись вперед и подняв его лицо за подбородок, я коснулся кончика его носа своим. – Ты научишься. Чему-то тебя научу я, - я пытался говорить как можно медленнее и вкрадчивее, чтобы успокоить его. – Чему-то ты научишься сам. А что-то мы познаем вместе. - У тебя... – он задавал вопрос с таким видом, будто вот-вот лишится чувств, - есть кто-то? - Никого постоянного, - успокоил его я. – Никого, кому бы стоило волноваться о том, что мы с тобой сейчас обсуждаем. Джеймс чуть приподнялся, и я тоже подался ему навстречу. Наши губы встретились, а его руки буквально впились в мои плечи, будто он пытался удержаться в этом мире, пока бесы утаскивали его в бездну. Уже через секунду мы снова оказались на все той же многострадальной софе вместе. Одежда разлетелась по комнате. Мы целовались так, будто хотели проглотить друг друга — страстно, неуклюже, отчаянно. Руки дрожали. Зубы ударялись друг о друга. Мы отчаянно не помещались на узких диванных подушках, но пытались удержать друг друга от падения на пол. А когда я впервые прикоснулся так, как прикасается только любовник, Джеймс выгнулся и тихо застонал мне в плечо. — Я… я...— начал он. — Я тоже, — ответил я, понятия не имея о чем он, но четко осознавая, что он не должен остаться в этом один. Прыгая в этот омут с головой, мы даже не обсудили роли, и эта мысль буквально обожгла меня. И теперь, когда отступать было некуда, я молился, если о таком вообще можно было молиться, чтобы мы оба не ошиблись. И лишь тогда, когда Джеймс, кажется не секунды в этом не сомневаясь, повернулся ко мне спиной и подался назад, подставляясь под мои ласки, я с облегчением выдохнул. — Расслабься… — шептал ему я, целуя спину, ягодицы, внутреннюю сторону бедра. — И дыши так глубоко и ровно, как только можешь. - Рэд, медленнее, - взмолился он, когда мы наконец соединились. – Умоляю, медленнее. Я... я... Дьявол! – он буквально шипел сквозь зубы. - Я так скоро не выдержу. Не выдержу... Рэд, я... - Рэд, я так скоро не выдержу, - повторил Джеймс спустя три года, стоя перед моей кроватью в Бомон-Холл. И спустя три года я не остановился. Джеймс буквально заскулил, сам себе закрывая рот, а затем затрясся всем телом, словно в лихорадке. - Рэд! – в его голосе я услышал истерику. Разум понемногу возвращался к нему, и он, наконец, полностью осознал свое наказание. - Теперь... – он отнял ладонь от лица и посмотрел на меня глазами полными тоски. – Теперь ты не позволишь мне ответить тебе тем же, да? О, да, милый гордец! Ухмылка на моих перепачканных тобою губах была слишком недвусмысленна. Ты ненавидишь долги. Они причиняют тебе почти физическую боль. Ты ненавидишь, когда счет не в твою пользу. И вот теперь ты изведёшься, чтобы найти возможность отплатить мне тем же, доставить такое же удовольствие, какое получал всего несколько секунд назад. - Спасибо, - я откинул одеяло и забрался обратно в постель. – Это было... достаточно увлекательно, - я потянулся, чтобы положить книгу на прикроватный столик. – А теперь, пожалуйста, убирайся вон, пока тебя не увидели слуги. Я щелкнул выключателем, позволяя Джеймсу найти дорогу к двери на ощупь, чтобы хотя бы темнота позволила ему сохранить остатки достоинства.