СЛЕПЦЫ

Утро в Бомон-Холле выдалось на редкость солнечным и отвратительно тихим. Я бы мог сказать, что проснулся задолго до того, как первые лучи коснулись высоких окон спальни, но, если быть честным моё коротко временное забытие вперемешку с неудовлетвореннымвозбуждением вряд ли можно было бы вообще назвать сном. Уже в половине седьмого я стоял у окна, глядя на идеально подстриженные газоны. Джеймс ещё был в своей комнате. Ночью я слышал, как он несколько раз выходил из комнаты, прохаживался вдоль коридора, иногда почти доходят до моей двери, а потом возвращался к себе. Я все это слышал, но к нему не пошёл. Не сегодня, засранец. Не сегодня. Я спустился вниз раньше всех. Управляющий, которого я извести о том, что хочу его видеть утром, ещё накануне уже ждал в малой столовой с папками отчётности. Я пригласил его к завтраку. Специально. Стол накрыли на троих, и когда Джеймс появился в дверях — свежий, в белой рубашке, с тем самым сосредоточенным выражением лица, которое всегда предвещал «нам надо серьёзно поговорить», он увидел не только мою профиль, но и широкую сутулую фигуру Ходжеса. — Доброе утро, — произнёс Джеймс ровным голосом. Я даже не повернулся к нему, не отвлекаясь от яйца в пашотнице. — Доброе, Джеймс. Присоединяйся, если голоден, - как будто он мог быть не голодным. - Мы с мистером Ходжесом обсуждаем урожайность овса. В высшей степени увлекательно. Ходжес, служивший ещё моему отцу, потом старшему брату, а теперь и мне, слегка растерялся, но я бросил на него невозмутимый, отрепетированный дюжинами поколений Бомон взгляд, и он послушно начал перечислять цифры. Джеймс сел слева. Я чувствовал на себе его полу удивлённый – полу испепеляющий взгляд всё то время, пока доедал свой завтрак, а затем пил чай. Он пытался поймать мои глаза, хотя бы мимолетный взгляд, но я смотрел либо в тарелку, либо на Ходжеса и его отчёты. Так прошло всё утро. Я переходил из столовой в кабинет, из кабинета в библиотеку, из библиотеки в оранжерею, где мне якобы срочно нужно было проверить те розы, которые я велел срезать к ужину. К каждое мое перемещение магическим образом сопровождалось кем-то из прислуги или арендаторами. К одиннадцати у меня было уже три «важнейшие» встречи, ни одна из которых не стоила даже десяти минут моего времени. Джеймс следовал за мной тенью, но каждый раз, как только он пытался заговорить, я крайне вежливо просил его подождать, так как любое следующее дело было безотлагательным и требующим моего самого тщательного внимания. К обеду он уже выглядел, как натянутая струна, готовый лопнуть в любой момент. Я почти улыбался, наблюдая краем глаза за, как он сжимает челюсти и кулаки, но изображает напускное безразличие и благородную скуку. За обедом я превзошёл сам себя. Пригласил к столу сначала кухарку миссис Гиббс, чтобы обсудить, почему во время поминального обеда пудинг с изюмом получился недостаточно воздушным, и что я полностью согласен с ней, что в последние годы коровы действительно дают не достаточно жирное молоко. Затем её сменил младший лакей, с которым я решил посоветоваться, чтобы уточнить, стоит ли выписать ему из столицы новую пасту для чистки серебра или он все же предпочитает старую. Тому что следующим в столовой появился садовник удивились оба – и Джеймс, и сам садовник. Мы детально обсудили, будем ли в будущем году засаживать территорию у пруда белыми тюльпанами, как любила матушка, которую я едва помнил, или красными, как любил отец, которого я помнил чуть больше разве что по тому, что его телесные наказания врезались в мою память сильнее, чем ее словесные нравоучения. К единому мнению мы так и не пришли, от чего до этого молча ковырявший вилкой в тарелке Джеймс почти сквозь зубы проскрежетал, что если мы не можем выбрать между красным и белым, нам надо выбрать розовый компромисс. Я пообещал подумать об этом ближе к весне, все ещё обращаясь к садовницу, а не к Джеймсу, и отпустил бедолагу. Следующим слугам я задавал вопросы, которые нормальный человек счёл бы идиотскими, и делал вид, что для меня это крайне важно. Я наслаждался тем, как Джеймс мучается и как белеют костяшки его пальцев, сжимая столовые приборы. После обеда я вышел во двор, где уже ждал осёдланный вороной Дредноу . Джеймс появился на крыльце почти бегом, но я уже был в седле —Рэд, нам надо… — Не надо, — я сжал уздцы. — Сегодня был очень насыщенный день. Как и прошлые вечер и ночь, кстати! – я буквально впервые окинул его взглядом. - Мне нужно проветриться в одиночестве. - Я могу присоединить! – Джеймс почти сорвался в отчаянии. - Слишком долго ждать, - ответил я, разворачивая коня. - Я нагоню… - Джеймс сбежал по ступенькам вниз. - Ты здесь впервые, Джеймс, - Напомнил я. Не стоит рисковать заблудиться в местных лесах. Не в состоянии придумать, как еще его от говорить, я пришпорил коня и уехал, не дожидаясь ответа. Я не оглядывался, но даже так я почти «видел», как он стоит на первой ступеньке, сжав кулаки. Вернулся я только к ужину. Элли, за которой я послал своего шофера, приехала точно в назначенное время. Она была в платье своего любимого тёмно-синего цвета, которое так выгодно подчёркивало её волосы и бледность кожи, а её шею и уши украшал небольшой жемчуг. Я едва успел переодеться и теперь встречал её на ступеньках, поцеловав руку чуть дольше, чем требовала вежливость. Я проводил её в дом и вручил те самые розы, что ещё утром велел срезать к ужину. Джеймс стоял чуть поодаль, уже переодетый в вечерний костюм, и смотрел на нас с выражением, которое можно было описать только как «мрачнее тучи». Ужин подали во все той же малой гостиной. Свечи, серебро, вино. Элли болтала о том, как не так давно ездила с отцом в Лондон, о новой постановке, на которую они едва успели попасть, о новых книгах, которые оттуда привезла и о том, как скучает по тому, что после моего отъезда ей больше не с кем их обсудить. Я отвечал с лёгкостью, которую не чувствовал уже давно. Джеймс снова почти не ел. В какой-то момент я откинулся на спинку стула и сказал с лёгкой улыбкой: — Знаешь, Элли, мне тоже не хватает того, как мы могли говорить часам на пролет, сменяя тему за темой. Вот например недавно мне совсем не с кем оказалось поделиться тем, что я узнал об игуанах. Удивительные создания. Оказывается, они могут укусить кого-нибудь, а потом следовать за своей жертвой днями. Очень терпеливые животные. Почти трогательные. Со стороны даже кажется, будто они раскаиваются в содеянном и переживают за здоровье раненого. А на самом деле просто ждут, когда смогут довершить начатое. Элли рассмеялась, не понимая подтекста. А Джеймс медленно поднял тяжелый, темный взгляд. - Варан, - прохрипел он. - Простите? – Элли подалась вперед, чтобы расслышать его лучше — Это не игуана, — произнёс он ровным, но напряжённым голосом. — Это комодский варан. А игуаны в большинстве своём травоядны. Я медленно улыбнулся, наслаждаясь моментом. — Вот видишь, Элли? Джеймс у нас гений, - я протянул руку и впервые за здесь коснулся его, почти по-братски похлопав его по плечу. - Почти говорящая Британника. Только очень… Нерадивая. Пока не «подружился…», — я сделал многозначительную паузу, глядя прямо ему в глаза, — …со мной, он почти завалил все экзамены. Джеймс вспыхнул. Краска залила его скулы, шею, даже уши. Я видел, как он пытается держать лицо, но память уже работала против него. Как и против меня. Я вспомнил. Вспомнил, как заставлял его учить латынь и историю, стоя посреди комнаты с оголённым задом. Как он дрожал, пытаясь ответить на вопрос из учебника, а я сидел в кресле с розгой в руке. Видит Бог, я пытался уговаривать, умолять, подкупать, но он каждый раз откладывал учебу на потом, а «потом» не наступало, но наступает экзамены. В итоге я поставил ему условие - три удара за каждую ошибку. Так он, его учебники и его же оголенным зад оказались в моей комнате. Поначалу он все ещё считал это полу-шуткой, читал конспекты и книги без малейшего усердия и… ошибался. Ошибался часто. Так часто, что иногда у меня вставала рука. После пятого или шестого неверное ответа его голос начинал срываться, но он продолжал отвечать, потому что знал: если остановится, будет хуже. Кожа на ягодицах и бёдрах становилась ярко-алой, а он всё равно стоял прямо, с мокрыми от слёз глазами, и пытался вспомнить следующую дату или склонение. Так случилось раза два или три, а потом он понял. Понял, что я не откажусь. Не оставлю его и не брошу. И он начал стараться. Розга свистела уже все реже и реже, а листов с правильными ответами, которые я заставлял его после переписывать трижды, сидя наказанным задом на жёстком стуле, было все меньше. К концу года он сдал все, что требовалось и закрыл прежние долги. Он ненавидел меня за это и был благодарен так, как может быть не был благодарен никогда и никому. Я отогнал воспоминания и продолжил вслух, всё тем же лёгким тоном: — Отец Джеймса даже прислал мне благодарственное письмо. Сказал, что сын перешёл на новый курс только благодаря моему… благотворному влиянию. Пауза снова повисла над столом, на который уже подали десерт. Элли переводила взгляд с меня на Джеймса и обратно, чувствуя подтекст, но не понимая его. В итоге мы сменили тему разговора, вернувшись к обсуждению музыки, лошадей и того, как ей безумно идёт темно-синий. Джеймс продолжал быть мрачнее тучи, почти не притрагиваясь к еде. Каждый его взгляд в мою сторону был полон немого упрёка и чего-то более глубокого, почти отчаянного. Когда я наконец проводил Элли до машины и поцеловал в щёку на прощание, она уехала. Слуги быстро прибрались в столовой, и вскоре в доме наступила тишина. Я поднялся в спальню, не сказав Джеймсу ни слова. Разделся, лёг в постель с книгой, которую снова не читал. Я мог врать кому угодно, но не себе. Я ждал. Ждал и, наконец, дождался. Он пришёл ближе к полуночи. Дверь открылась тихо, почти беззвучно. Я не поднял глаз от страниц. — Рэд… — голос был низким, скорее даже хриплым. Я перевернул страницу. — Запри дверь. Он провернул ключ дважды. Подошёл ближе и замер у края кровати, сжимая и разжимая кулаки. — Я пришёл… просить прощения. И… просить позволить мне вернуть долг. Тот, в который ты меня вчера вогнал. Я наконец отложил книгу и посмотрел на него. Джеймс стоял в одной рубашке и брюках, босиком, а его волосы, самые невероятные волосы, по которым я буквально сходил с ума, были растрёпаны. А в глазах плескался невероятный коктейль из раскаяния, злости и того самого вызова, который я так хорошо узнавал. — Просить прощения? — я приподнял бровь. — После того, как ты обвинил меня в безразличии, тогда как я просто пытаюсь спасти нас обоих от неминуемой расплаты, а затем таскался за мной, как та самая нетерпеливая ящерица? - Варан, - его взгляд взметнулся ко мне, но затем он снова опустил глаза, — но… да. Ты прав, я нетерпелив. И это глупо. Пожалуйста… Я планировал молчать ещё несколько долгих секунд, наслаждаясь тем, как он стоит передо мной — уязвимый и готовый на всё, но… Он не знал моей главной тайны – лишая его меня, я лишал себя его. А это было невыносимо. — Раздевайся, - произнёс я, стараясь сохранять хладнокровие. Когда он начал расстёгивать рубашку, я заметил, что его пальцы слегла подрагивают. Ткань упала на пол. За ней брюки. Джеймс стоял обнаженный и уже полувозбуждённый. Я откинул одеяло. — Иди сюда. Он забрался на кровать. Я притянул его к себе и перевернул на живот одним движением. Мои ладони прошлись по его плечами, спине и напряжённым мышцам ягодиц. Он вздрогнул. — Сегодня я не буду тебя наказывать, — тихо сказал я, наклоняясь к его уху. — Ты должен научиться принимать то, что я могу тебе дать. А это далеко не только боль. Я поцеловал его между лопатками. Медленно, как мог нежно. Джеймс сжал простыню в кулаках. Я продолжал целовать его спину, поясницу, бедра. Когда мои губы коснулись чувствительной кожи у основания позвоночника, он издал приглушённый звук — смесь протеста и желания. — Рэд… пожалуйста… — Тише. Я перевернул его на спину и посмотрел в глаза, пока моя рука спускалась ниже, обхватывая его. Движения были медленными, мучительно ласковыми и заботливыми. Джеймс выгнулся мне настречу, кусая губу. Он ненавидел эту нежность — именно потому, что она лишала его той брони, которая была при нем даже тогда, когда я его порол. Я сполз ниже и сделал ровно то же, что и прошлой ночью. — Не надо… — прошептал он, тем голосом, который говорил ровно об обратном. – Это не честно, - но его пальцы уже вцепились в мои волосы, направляя меня вопреки его же собственным словам. Я прервался лишь тогда, когда его бёдра начали дрожать. Он был уже на грани, и я, отстранившись, снова поднялся выше и поцеловал его в губы—все так же предельно нежно, как делал это всю сегодняшнюю близость. Джеймс ответил отчаянно, всем телом прижимаясь ко мне. Мы двигались вместе — медленно, глубоко. Я вторгся в него, удерживая его запястья над головой одной рукой. Не для подчинения, а лишь для того, чтобы чувствовать его тело всем своим. Каждое мое движение, каждый толчок сопровождался поцелуями в шею, в ключицу, в то место под ухом, от которого он всегда терял остатки самообладания. — Смотри на меня, — приказал я. – Смотри! Он с трудом открыл влажные карие, почти золотые глаза. В них было всё: стыд, привязанность, вызов, преданность, полная покорность и непоколебимая воля. Я довёл его до пика первым, о чем возвестил его почти болезненный стоном, который я снова заглушил глубоким поцелуем. Я содрогался подо мной, и я последовал за ним спустя несколько мгновений, уткнувшись лицом в его плечо и прорычав его имя. А потом была тишина. Я не отпустил его. Не мог. Я скучал. Так скучал по нему целый день. И как, как только я мог отказываться от него весь день. Но теперь он был рядом. Я лежал, обнимая Джеймса и проводя пальцами по его влажным волосам. Он тяжело дышал, пряча лицо у меня на груди. — Я… ты такой, — прошептал он наконец. – Такой… Жестокий… - Знаю, - я улыбнулся в темноте и поцеловал его в макушку. - Спи… Он уснул первым. Я ещё лежал, слушая его ровное дыхание и гладя по волосам. Как же я, черт меня дери, соскучился.