СЛЕПЦЫ

Две недели пролетели так, словно я успел лишь раз его обнять. Джеймс должен был уезжать, а мне надо было остаться в поместье хотя бы до середины месяца. Предпоследнюю ночь мы изматывали друг друга так, словно не расставались после дюжины дней уединения, а только что встретились после дюжины лет разлуки. Сладкая боль, томление, нежность, пусть даже и темная, пропитывали каждый уголок моей спальни, в которой он появлялся, едва утомленная новым хозяином и его бесконечными визитерами прислуга отправлялась спать. Один день сменял другой так легко и спокойно, что время будто решило обмануть нас обоих. Мы ездили верхом, если попытки Джеймса не свалиться с коня можно было таковыми назвать. Мы гуляли по парку. Мы спорили из-за книг. Из-за политики, особенно немецкой, так как Джеймс говорил о том, что «националист из Мюнхена» еще заставит нас всех напрячься, а я считал его просто очередным поводом для газет. Мы играли в шахматы, точнее, я ему постоянно проигрывал, и это при том, что я был полностью сосредоточен на доске, а Джеймс переставлял фигуры, не отрываясь от очередной газеты или книги и запивая все это бренди или виски. Он бесконечно высмеивал мой новый образ жизни, я бесконечно сулил ему расплату за его дерзости. Мы... мы были счастливы. Впервые за долгое время нам казалось, что мир вокруг пусть и не принял нас, но оставил в покое, и мы можем хоть ненадолго замедлиться и расслабиться. И я... я не хотел считать доходы, определять цены и думать о будущем. Я не хотел быть бароном Бомоном, тем более, что предыдущие пятнадцать явно справлялись с этим гораздо лучше. Все, чего мне так хотелось - лишь остановить время. Хотелось отчаянно, до боли в суставах, до зубовного скрежета, до... слез, которые я никак не мог себе позволить. Такое типичное затишье перед неизбежной потерей. Потерей того, кого я хотел сохранить, чего бы мне это ни стоило. В то наше последнее совместное утро в Бомон-Холл я проснулся ещё до рассвета, надеясь, что разбужу его как можно нежнее и получу свою порцию внимания в ответ, но, по привычке протянув руку в сторону соседней подушки, я наткнулся на пустоту. Сон покинул меня мгновенно. Я сел на кровати, протер глаза, нахмурился и снова обернулся назад, словно мог не заметить целого человека в моей постели с первого раза и решил перепроверить. — Джеймс? – зачем-то произнес я, хотя понимал, что один. Одеяло было откинуто, одежда исчезла, а простыни уже остыли. Через несколько минут сонный лакей сообщил мне, что мистер Розенберг ещё затемно ушел на конюшни. Не знаю, как я добежал до них и что было в моей голове, когда я увидел, что стойло Вэлианта пусто. Этот идиот не просто выбрал одного из самых быстрых и нервных жеребцов всей конюшни. Он выбрал того, кто скинул Ричарда! И он знал об этом. И знал, что я запретил выпускать Вэлианта из стоила за исключением прогулок под уздцы. Но судя по времени, когда он уехал, седлал он его самостоятельно. — Идиот! – прошипел я сквозь зубы. – Чертов идиот! — Он уехал один? – бросил я полусонному конюху, хотя прекрасно знал ответ. – Совершенно без сопровождения? — Да, милорд, - ответил тот, не понимая, в чем, собственно, его вина. — Прекрасно! – снова процедил я сквозь зубы, вскакивая на Дредноу. - Просто прекрасно! Плохой, да нет, просто отвратительный наездник на одном из самых резвых и непредсказуемых жеребцов поместья отправился кататься один ещё до рассвета. Все, о чем я сейчас молил, это чтобы Джеймс был жив. Все, что я мысленно обещал ему на случай, если он еще жив, это тут же его убить! Я летел по дорогам и тропам, едва ли не загоняя беднягу Дредноу, который мчался галопом, и вспоминал все случаи, когда Джеймс едва выживал, в очередной раз чуть не свернув себе шею. Падение с лестницы: он был так пьян, что просто не смог подняться на второй этаж в снятую нами посуточно квартиру. Драка в Лондоне: на этот раз он хоть и выпил, но не так много, поэтому успел прикрыть горло, по которому пытались полоснуть ножом, но получил пару порезов в плечо и невероятной силы удар под дых, из-за которого потом ещё неделю морщился при каждом глубоком вдохе. Выстрел: но тут, к его чести, его прямой вины не было. В этот раз он достаточно мирно вдыхал очередной дурман, когда стреляться решили его соседи по столу. Единственное, за что он получил от меня головомойку - так это за неразборчивость в выборе компании и места. И наконец то, что учинили люди Ричарда: Бог мой, от одного воспоминания об этом меня пробивал ледяной пот, даже если вспоминал я об этом в июле. Каждый раз этот человек находил новый способ проверить терпение своего ангела хранителя, если таковой мог быть у иудея, и заставить меня поседеть раньше времени. — Идиот! — процедил я сквозь зубы, когда, наконец, сквозь храп Дредноу услышал ржание Вэлианта. Я немного придержал коня, который вывел меня к небольшой реке, протекающей с востока. Джеймса я увидел сразу. Он сидел прямо на траве у самой воды, а Вэлиант мирно пасся неподалёку. Я не знаю почему, но в этот момент мне показалось, что они не просто всадник и конь, а словно партнеры – такие похожие, такие необузданные и такие прекрасные в своей неукротимой дикости. Я резко остановил коня и почти прокричал — Ты рассудка лишился?! Или решил лишить его меня? Причина моего утреннего безумия даже не обернулась. — Доброе утро, Рэд. — Чертово утро, Джеймс! – огрызнулся я. Он медленно повернул голову. — Что-то случилось? — Что-то?! – я в ярости спрыгнул на землю так резко, что ступни обожгло огнем. – Что-то случилось? Тебе еще хватает наглости спрашивать?! — Чего-чего, - невозмутимо усмехнулся он, - а вот наглости у меня хоть одалживай. Хотя даже её чуть меньше, чем очарования, - в его взгляде появилось ехидное самодовольство. — Ты уехал один! – я рассчитывал на то, что он попытается оправдываться или хотя бы успокаивать меня, но он лишь пожал плечами: — И что? — Ты отвратительный наездник! – я едва боролся с тем, что его ответы застают меня врасплох. — Не настолько, насколько ты шахматист, - Джеймс снова отвернулся и посмотрел на реку. — Ты едва держишься в седле! — Как драматично, милорд! – он уже в открытую издевался надо мной. — Джеймс! Наконец он не выдержал и, снова обернувшись, рассмеялся, как мальчишка. — Бог мой, Рэджинальд, какой же ты сердитый. Почти грозный! Еще чуть-чуть, и я начну тебя бояться. — Нет! – я с укором покачал головой. – Ты ничего не боишься. Но постоянно заставляешь бояться меня! Его смех мгновенно стих. — И чего же ты так боишься? – спросил он, глядя мне в глаза. — За тебя! – выпалил я еще до того, как осознал, что произнес. Это вырвалось само собой и на несколько секунд между нами повисла тишина. Затем Джеймс задумчиво наклонил голову. — Вот как? Я раздражённо отвёл взгляд. — Даже не начинай. — Нет! – он покачал головой. – Не на этот раз, Бомон. Продолжай! — Мне нечего добавить, - буркнул я. — Значит, ты боишься за меня? – Джеймс словно напомнил мне тему, на которой оборвался разговор, и которую я никак не мог вспомнить. — А знаешь что? - с вызовом ответил я, проходя ближе и опускаясь на траву рядом с ним. - Любой нормальный человек боялся бы. — А разве мы нормальные? – он подался вперед и снова заглянул мне в лицо. Я посмотрел на него таким взглядом, после которого меньше всего выглядел как Достопочтенный Шестнадцатый барон Бомон, больше напоминая побитую собаку, попавшую под ледяной декабрьский дождь. Видимо, это было так жалко, что сжалился даже Джеймс. Он улыбнулся и кивнул: — Хорошо. Я тебя понял. Он придвинулся ближе, и я не отстранился. Несколько минут мы сидели молчала, вслушиваясь в шум воды, ржание лошадей и дыхание друг друга. Затем Джеймс откинулся назад, лёг на спину и заложил руки за голову. — Знаешь, милорд, иногда мне кажется, что ты заботишься обо мне исключительно из чувства долга. — Не говори глупостей, - поспешно огрызнулся я. – Мне есть о ком заботиться из чувства долга. И ты вовсе не прирученная зверушка. — Тогда зачем тебе всё это? — Что именно? – я обернулся на него, понимая, что он снова опускается на самое дно самоуничижения. — Все эти переживания, - продолжил Джеймс. - Поиски. Нотации. Попытки спасти и... — Потому что ты постоянно пытаешься убиться! – не дал ему договорить я. — Допустим, - усмехнулся он, не решаясь отрицать очевидное. – Но какое тебе дело до... — И потому что ты мой! – твердо ответил я. Он повернул голову. — Вот видишь... — Что? — Ты сейчас сказал это так, словно я действительно прирученная зверушка. Я тяжело вздохнул. — Джеймс... — Нет, серьёзно! – на этот раз его усмешка была горкой. - Ты никогда не говоришь того, что могло бы... — Говорю! – я снова перебил его, потому что через мгновение мне уже не хватило бы смелости в этом признаться. — Никогда! – упрямо заспорил Джеймс. — Говорю! – я отвел взгляд. – Постоянно! — Рэд, я бы заметил! Боже, он может перестать усмехаться при каждой фразе? — Не заметил! – победоносно произнес я. – Ни тогда, когда метался в лихорадке после того, как пошел гулять по городу в ноябре без пальто. Ни тогда, когда смешал виски и кокаин и вместо того, чтобы одно нивелировало другое, тебя рвало едва ли не собственными внутренностями, а потом ты спал почти двое суток. Ни тогда... ни тогда, когда Ричард тебя чуть не убил. Я говорил, Джеймс! Много раз! Но ты всегда либо без сознания, либо так пьян, что не помнишь собственного имени. Он нахмурился. Улыбка исчезла с его лица. Я смотрел на воду, а он вглядывался в проплывающие над нами облака. — В тот раз, когда Ричард... Ты почти всё время бредил. Иногда приходил в себя на несколько минут и снова проваливался в забытьё, - мой голос внезапно охрип. - Тогда я говорил тебе очень многое. Очень. Говорил, что ты идиот. — В это я верю, - выдохнул он, чтобы скрыть дрожь в голосе, но ему этого не удалось. — Что если ты умрёшь, я найду способ превратить тебя в Лазаря, оживлю и придушу собственными руками. — И в это тоже. — Что ненавижу тебя за то, что заставляешь меня пройти через всё это. Я обернулся на него, а он тихо улыбнулся. — А ещё? Я сглотнул. — А ещё говорил, что ты мне нужен. Его улыбка снова исчезла. — И что ты важен для меня. Он молчал. — Что я не хочу тебя потерять. Джеймс повернул голову и впервые за это время посмотрел на меня. — Ты мой, Джеймс, - теперь задрожал уже мой голос. – Но ровно на столько, насколько твой я. Слова прозвучали. Я больше не мог делать вид, что... что... А разве я вообще когда-то мог его делать? Джеймс молчал, и от его молчания мне стало не по себе. Голова закружилась, а в ушах зазвучал такой гул, что меня затошнило. Через секунду Джеймс приподнялся, положил руки мне на плечи и утянул меня вслед за собой. Я опустился на траву, а он придвинулся ближе и положил голову мне на плечо. Так спокойно. Так естественно. Так, как будто все должно было быть именно так. Так, как будто это больше не было неправильно. — Всего один вопрос, - почти шепотом произнес он. – Почему? — Почему что? – я дернулся, но он удержал меня на месте, положив руку мне на грудь, и приподнял покоящуюся на моем плече голову так, чтобы заглянуть мне в глаза. — Почему самое важное ты говоришь тогда, когда я тебя не слышу? — Возможно, потому что только тогда ты не перебиваешь, - невольно рассмеялся я. — Это несправедливо! – возразил он. — Неправда, - я чуть приподнял голову и поцеловал его в макушку. - Ты этого заслуживаешь. Он устроился удобнее и прикрыл глаза. А я вдруг снова остро вспомнил о том, что это наш последний день вместе перед разлукой в почти дюжину дней. Джеймс вздрогнул у меня на плече, будто прочитав мои мысли. Его пальцы медленно прошлись по моей руке, оставляя за собой лишь воспоминания о прикосновениях. — Ты опять напрягся, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я чувствую, как твои плечи каменеют. Расслабься, или я начну думать, что ты сожалеешь. — Заткнись, — буркнул я, но рука сама легла ему на затылок, а пальцы запутались в тёмных волнах его волос. Я слегка сжал их — не сильно, просто, чтобы он почувствовал меня рядом. Джеймс тихо выдохнул, но тут же вернулся к своей обычной дерзости. — Репетируешь, как будешь контролировать процесс, когда снова поставишь меня на колени? - он приподнял голову и посмотрел на меня снизу вверх полным вызова взглядом карих глаз. — На ком ты будешь практиковаться, когда я уеду? Я сильнее потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Джеймс резко вдохнул, но издевка не исчезла. — Вот именно поэтому я и не говорю тебе того, что по ошибке сказал сегодня, — ответил я совершенно серьезно. — Ты не заслуживаешь моей честности. — Это поэтому ты держишь меня, как нашкодившую прирученную зверушку, - рассмеялся Джеймс, но не отстранился. Я закатил глаза и снова подался вперед, в очередной раз целуя его макушку. — Вот Гитлер называет нас «бациллами», «заразой» и «паразитами». — Ты зациклен на этом немце, - я откинулся назад и закрыл глаза. – Какая разница, что он там считает, если на весь Рейхстаг у него всего 12 голосов. — Это почти 2,5%, - задумчиво ответил Джеймс. — Ты говорил с отцом? – я попытался унять его тревогу. — Он так же, как и ты, считает его маргиналом и не достойным того, чтобы обращать на это внимание, - выдохнул Джеймс. – Но я... Я боюсь за родителей и сестер. Ничто еще не объединяло так сильно ненавидящих друг другу европейцев, как антисемитизм. Уж в чем-чем, а в еврейских погромах вы уникально единодушны. — Если тебя все так не любят, - я снова погладил его волосы, - может быть дело не во всех, а в тебе? — Вы просто нам завидуете, - Джеймс тут же переключился на смешливый тон. – Мы избраны Богом. — Тем самым, что 40 лет водил вас по пустыне, так никуда и не приведя? – теперь рассмеялся я. — Тот самый, что велел тебе исключительно плодиться и размножаться, - Джеймс хлопнул меня открытой ладонью по груди. — Можно подумать, вам он велел что-то иное, - напомнил ему я. – Тот самый Бог, что ослепил бы нас обоих, если бы рядом был Лот. — Это все ваши христианские добавления, - Джеймс оперся о мою грудь и приподнялся, глядя мне в глаза. – Только вы могли поставить во главу угла исключительно плотские утехи, сведя все к банальному мужеложеству. — Просвети! – усмехнулся я. — В Берешите главный грех Содома не в этом, - ответил Джеймс. – Содом был жесток к чужакам, несправедлив к беднякам и погряз в высокомерии. Чем не современный «цивилизованный мир»? — Ты не бедняк, Джеймс, - покачал головой я. – Ты богаче меня и половины учащихся нашего колледжа вместе взятых. Твоему отцу принадлежит столько фабрик, что... — Но я чужак, Рэд! - перебил меня Джеймс. – И всегда им буду. Я буду чужаком, потому что еврей. Я буду чужаком, потому что иудей. Я буду чужаком, потому что выбираю тебя, а не дочь друга отца. Я буду чужаком, и весь этот мир – мой личный Содом, в котором по итогу ослепят и казнят меня же. Я наклонился ближе, почти касаясь его губ. — Если ты не замолчишь, я найду способ тебя заставить, - это было все, что я мог ему ответить. - Прямо здесь! — Обещаешь? — голос Джеймса стал ниже, но сарказм никуда не делся. — Потому что последние дни ты вёл себя до скучности идеально. Руки на моих бедрах, поцелуи исключительно в губы, объятия такие осторожные, будто тебе поручили почистить любимую вазу покойной королевы Виктории. Я уже начал думать, что с титулом к тебе передалась неприемлемая для меня чопорность. Если ты станешь скучным – это будет самое жестокое из всех моих наказаний. Я почувствовал внутри смесь желания и той тёмной нежности, которую я мог позволить себе только с ним. — Здесь? — спросил я, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Прямо у реки? Джеймс облизнул мой палец, глядя мне прямо в глаза нагло и вызывающе. — Боишься, что я опять буду слишком громким? – он снова задирал меня. - Ты так давно пытаешься научить меня молчать, но я, кажется, плохо учусь не только по академической программе. Я резко притянул его к себе и поцеловал — жёстко, почти грубо, заглушая очередной саркастический выпад. Джеймс ответил сразу, с той самой лёгкой дрожью, которую я так любил чувствовать. Когда я отстранился, он тяжело дышал, губы припухли, а в глазах всё ещё горел вызов. — Мне не всё равно, — ответил я, прижимая его лбом к своему плечу. Мой голос снова охрип. — И ты это знаешь. Чёрт тебя дери, Джеймс, ты знаешь всего меня и все обо мне. Он тихо рассмеялся мне в шею, но уже без привычного ехидства. — Мне нравится, когда ты такой. И знаешь, Рэд... – Джеймс вдруг резко замолчал, а потом перешел на едва различимый шёпот: — Не отпускай меня, Рэд. Даже если я продолжу разрушать и разрушаться. Особенно, если продолжу. Я закрыл глаза, вдыхая запах его волос. — Обещаю, - так же тихо произнес я. — Я... – он снова осекся. – Признание за признание - я не знаю, что такого ты должен сделать, чтобы я смог от тебя отказаться, чтобы мог скачать «Всё, Рэд, уходи!» и постоять за свои слова, - он замолчал на пару секунд, будто собирался с силами, а его пальцы нервно сжали мою рубашку. — Я могу простить тебе всё, — продолжил он. — Я думаю, любой поступок, который ты совершишь. Даже если однажды ты поймешь, что можешь издеваться надо мной так, что я буду выть от боли — мне кажется, я найду тебе оправдание. Да мне и не надо будет его искать, потому единственное оправдание - это то, что это ты. Потому что это мы. Потому что без тебя я буду выть от еще большей боли. — Джеймс, - я прижал его к себе, пытаясь успокоить его тихую истерику. – Я никогда, слышишь, никогда так с тобой не поступлю! Никогда! Джеймс приподнял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был открытым и таким беззащитным, что от этого становилось почти физически больно. Над нами повисла повисла тяжёлая тишина и только река продолжала тихо журчать. — Джеймс, у всего есть предел, — снова начал я хрипло. – Ты готов простить мне все ровно по тому, что мое «все» – это именно то, что ты «готов простить». — Не надо ничего говорить, — перебил он, снова опуская голову мне на плечо, будто прячась. — Просто знай. Я не герой из твоих юношеских рыцарских романов. Я эгоистичный ублюдок, который не готов от тебя отказаться. Его рука чуть расслабилась, а пальцы отпустили мою сорочку. — Но если ты сам решишь от меня отказаться, - проговорил он, - сделай это основательно. Так, чтобы даже я это понял, чтобы не вернулся, как побитая собака. Потому что иначе… — он усмехнулся, но совсем не весело, — иначе я снова буду здесь. На коленях. И буду ненавидеть себя ещё сильнее. А это, поверь мне, не так уж и просто. Я крепче прижал его к себе, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси нежности и отчаяния. — Я не собираюсь тебя предавать, — сказал я жёстко, почти рыча. Пальцы в его волосах сжались сильнее, удерживая его на краю сознания. — И я от тебя не откажусь. — Обещаешь? — он попытался изобразить усмешку, но та уже не могла скрыть уязвимость. — Обещаю! – в этот день я был щедр на клятвы. Джеймс тихо выдохнул, будто только сейчас осознал все то, что мы только что друг другу наговорили, но уже через секунду привычная дерзость вернулась в его голос. — Ладно, милорд, - он отстранился и сел. - Раз уж мы тут разливаем елей на патоку, скажи мне честно: что ты будешь делать без меня все эти дни, когда я уеду в свой пыльный колледж, а ты останешься тут в своём поместье, весь такой важный и ответственный? Я усмехнулся, подняв руку и проведя большим пальцем по его скуле. — То, что должен делать важный и ответственный барон - займусь делами поместья: проверю счета, в очередной раз встречусь с управляющим, решу вопрос с арендой на дальних землях. Потом поеду в столицу — там ждут адвокаты, которые должны помочь уладить все бумаги. А ещё я планирую переписать несколько контрактов с арендаторами. Вечерами, наверное, буду читать отчёты и отвечать на корреспонденцию. В общем-то вполне нормальная жизнь взрослого человека. Джеймс издал театральный стон и, рухнув вниз, уткнулся лицом мне в грудь, будто его только что смертельно ранили. — О боже, как же скучно. «Проверю счета», «встречусь с управляющим»… — он передразнил меня, растягивая слова с преувеличенной чопорностью. — Уже представляю, как ты сидишь в кабинете в этом своём строгом костюме, хмуришься и что-то там правишь в бесконечной стопке бумаг. Бр-р-р, - он потряс головой, продолжая утыкаться мне в грудь. - Я бы повесился на первом же канделябре. Я фыркнул и слегка оттолкнул его, заставляя посмотреть на меня. — А ты будешь вести жизнь усердного студента! – это не было вопросом, а звучало так, словно у него не было иного выбора. — И как ты только мог подумать обо мне иначе! — Джеймс расплылся в самой лживой своей улыбке. — Буду учиться, посещать все лекции, писать эссе, как примерный еврейский мальчик. Все будет именно так, - он понизил голос, и в нём заиграл знакомый сарказм, - но лишь в твоих несбыточных мечтах. На деле же я буду спать до полудня, а то и до обеда, пропускать все занятия, напиваться в тавернах с этими идиотами-однокурсниками, которым надо лишь чтобы я оплатил их счета, и устраивать мелкие скандалы. Потому что пороть меня будет некому. Никто не схватит меня за волосы и не поставит на место, когда я начну огрызаться. Бедный я, кто же теперь будет меня контролировать, милорд? Его глаза блестели вызовом, а я почувствовал, как внутри снова закипает тот самый жар. — Ты специально меня провоцируешь, — пробормотал я. — Разве? — он пожал плечами, но не отвёл взгляд. — А что еще мне остаётся? Ты тут будешь считать свои скучные фунты, а я… — Джеймс вдруг посерьёзнел, но лишь на секунду, снова тут же спрятавшись за очередной колкостью. — Хотя бы дай слово, что если совсем заскучаешь по нормальному человеческому общению среди всех этих твоих невыносимых зануд, ты напишешь Элизабет и пригласишь в гости именно ее. Она хотя бы не такая смертельно скучная, как все остальные. С ней можно и поговорить, и посмеяться. И она не будет читать тебе нотации про аренду, урожайность акров и контракты. Я приподнял бровь. — Ты серьёзно советуешь мне больше общаться с Элли? — А почему нет? — Джеймс усмехнулся, но в улыбке мелькнула тень чего-то темного. — Ах вот как! – теперь я раскусил его план. – Просто она единственная, в ком ты не видишь угрозы и не сгораешь от ревности! – я обнажил его самую бережно хранимую тайну — Она умная и красивая, - он сделал вид, что не слышит меня. – И в отличии от остальных твоих прихлебаев, совсем тебя не боится. Я снова приподнялся и прикусил его нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы он вздрогнул. — Никто не заменит тебя, идиот, — сказал я тихо. — Ни Элли, ни кто-то другой. И сегодня ночью я напомню тебе почему! — Это вряд ли, - Джеймс тихо, но очень саркастично рассмеялся мне в губы. - Я приглашаю тебя провести последний вечер перед моим отъездом в городе. Только мы. Никаких гостей, никаких отчётов. Ужин, вино, может, даже музыка. Что скажете, барон? Сердце застучало сильнее. Я уже представлял себе, как мы вернёмся в поместье и проведем ночь в моей спальне, но город, так город – в конце концов, что помешает нам прийти в одну и ту же гостиницу с разницей в четверть часа, снять два разных номера, а потом «случайно» оказаться в одном. — С радостью, — ответил я. Джеймс улыбнулся — медленно, хищно, с той самой искрой в глазах, которую я хорошо знал. — Отлично, - поспешно произнес он. - Но есть условие, — он провёл кончиком пальца по моей нижней губе. — Весь вечер я буду изматывающе близко. Буду касаться тебя, шептать на ухо всякие гадости, касаться тебя, естественно абсолютно «ненароком»… Ты будешь чувствовать меня всем своим телом. Но я не дамся тебе сегодня, Рэд. Ни в городе, ни потом. Совсем. Я замер. — Что? — Именно то, что ты услышал, — его голос стал ниже, но сарказм никуда не делся. — Ты вернёшься в поместье один, возбужденный, злой и чертовски неудовлетворённый. И эта неудовлетворённость будет жечь тебя каждую ночь, пока ты не закончишь все свои скучные дела и не приедешь ко мне в Университет, чтобы наконец взять то, что я не дам тебе сегодня, — он наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха. — Хочу, чтобы ты скучал еще невыносимее и торопился вернуться еще быстрее. Я не собираюсь ждать вечно, милорд. Я поднялся за ним следом и, запустив ладони в его волосы, снова сжал их в кулаке, чувствуя, как желание смешивается с одновременно раздражением и восхищением. — Ты жестокий ублюдок! – прохрипел я — Знаю, — кивнул Джеймс с довольной улыбкой. — И именно за это ты меня и обожаешь. — Ненавижу! – возразил я. — Обожаешь! – повторил Джеймс, тоном, не терпящим возражений