СЛЕПЦЫ

Надо отдать Джеймсу должное: ему могло надоесть любое занятие, абсолютно любое. Он мог бросить книгу, карточную игру, даже имея на руках выгодную комбинацию, развернуться на полпути и вернуться в свою комнату, чтобы просто лежать, глядя в потолок. Он мог отказаться от всего. Совершенно от всего, кроме... кроме того, чтобы донимать меня как можно изощрённее и дольше. И если уж он решил, что посвятит этому целый день, — значит, так этому и быть. И сегодня был именно тот день. Те, что я ненавидел, и те, по которым невероятно скучал, когда нам приходилось ненадолго расставаться. Джеймс решил меня окончательно доконать. Не успел я отпустить управляющего, с которым традиционно проводил около трёх часов ежедневно после завтрака, как Джеймс тут же скользнул между спинкой моего рабочего кресла и окном за ним. — Нет, — хрипло произнёс я, даже не поднимая век, когда что-то тёплое и совершенно бесцеремонное скользнуло по моему плечу. — «Нет» что? — спросил Джеймс таким невинным тоном, что я сразу понял: ничего невинного в происходящем и быть не может. — «Нет» всему, что бы ты ни задумал, — произнёс я. — Ты объявил мне войну, я буду обороняться! — Ты даже не знаешь, что я собирался предложить, — его рука скользнула по моей груди, и он склонился, уперевшись подбородком мне в плечо. Теперь я чувствовал его дыхание у себя на виске, а слова легонько щекотали мне кожу. — Именно поэтому и нет, — я едва держался, а Джеймс, ни на мгновение не смутившись, фыркнул мне в шею. — Ты настолько разумный, — с иронией произнёс он, — что, будь все люди на земле такими, человечество давно бы вымерло. — Какое счастье, что судьба человечества не входит в круг моих сегодняшних обязанностей, — я подался вперёд, чтобы из-за высокой спинки кресла Джеймс не мог до меня добраться. — Джеймс! — выдохнул я. — Что? — И снова этот полный греха невинный голосок. — Прекрати! — почти прорычал я. — Я ещё даже не начинал! — резонно заметил он. В следующее мгновение он обошёл меня и сел на столешницу моего рабочего стола лицом ко мне. — Но признайся, тебе бы хотелось. В ответ я лишь закрыл глаза и, опустив голову, упёрся лбом в его бедро. — Это не поможет, — снова усмехнулся он. — Знаю, — пробурчал я и, чуть подняв голову, теперь упёрся в него подбородком, подняв глаза так, чтобы видеть его лицо. Джеймс выглядел абсолютно довольным собой, жизнью и той пыткой, что учинил мне. Дневной свет падал ему на лицо, делая глаза почти янтарными, волны волос — ещё темнее, а улыбку — ещё более наглой, хотя, казалось, наглее быть уже невозможно. — Ты только что полностью обесценил ад, — произнёс я наконец. Джеймс удивлённо поднял брови, но не задал вопроса, ожидая моего пояснения. — Моё наказание за все грехи, — продолжил я, — не адово пламя, не вечные муки, не кипящие котлы. Моё наказание — это Джеймс Розенберг, выглядящий как тёмный, продавший душу херувим и находящийся так близко, что даже руку не надо протягивать, но при этом такой далёкий, что, даже пройдя сотню миль, мне никогда его не настигнуть. Джеймс молчал. Он пытался быть насмешливым, но я видел, что смутил его. Джеймс был Джеймсом в любой ситуации, но иногда он был ещё и моим Джеймсом. — У тебя... — он попытался вернуть себе самообладание, но голос его подвёл, и пришлось откашливаться. — У тебя определённо талант к драме, милорд! — произнёс он, почти отталкивая меня и соскакивая с края стола. Дойдя до двери, он оглянулся и посмотрел на меня так проникновенно, что стало почти больно. — Ты обещал, — напомнил он. — За последние дни я дал тебе столько обещаний, — усмехнулся я. — Уверен, что ещё не раз о них пожалею. — Город, — не давая мне увести его от темы, проговорил он и, приоткрыв дверь, выскользнул из кабинета. А я снова откинулся на спинку и закрыл глаза. Город. Разумеется. Последний вечер перед его отъездом. Только мы. Никаких управляющих, никаких писем, никаких соседей, которые всё ещё не решили, считать ли меня достойным наследником Бомонов или окончательным позором рода. Никаких людей, которые смотрели на Джеймса как на непростительное пятно на фамильном штандарте. Только мы. Я и он. И, как он любезно предупредил ещё утром, его коварное намерение весь вечер быть невыносимо близко и при этом ничего мне не дать. Совсем ничего. — Я передумал, — крикнул я так, чтобы он услышал даже за дверью. — Поздно! — отозвался голос откуда-то из коридора. — Я барон! — продолжил кричать я. — Мне можно передумывать. Дверь вдруг снова распахнулась, и в узкую щель протиснулось лицо Джеймса. — А я еврей, — парировал он. — Нам, как известно, вообще всё можно! А не выполнишь — прокляну до седьмого колена. — Сегодня вполне может быть дождь, — я быстро поднялся, чтобы успеть нагнать его, если он снова попытается сбежать. — Всё лучше, чем ужинать тут с твоими гостями, половина из которых смотрит на меня как на чуму, а вторая — как на забавную диковинную зверушку. Джеймс на мгновение перестал улыбаться. Пусть совсем ненадолго, но этого хватило для того, чтобы я успел возненавидеть себя за всё то, что ему пришлось испытать в Бомон-Холле. Поняв, что его слова буквально выбили меня из колеи, он распахнул дверь шире и вернулся в кабинет. — Рэд, — произнёс он уже мягче, — я вырос в том же мире, что и ты. Поверь, твои соседи вряд ли меня удивят. Я слышал всё это сотни раз, и, если не убьюсь по дороге отсюда в университет, услышу ещё тысячу. Это не то что не оскорбительно, это уже даже утомительно скучно. — Ты слишком легко говоришь об этом, — я приблизился и положил ладони на лацканы его пиджака. — А ты слишком много об этом думаешь, — парировал он. — Если это больше не задевает меня, почему бы и тебе не перестать обращать внимание? — У меня... — я запнулся. — Это я притащил тебя сюда, — я наконец отпустил руки. — Я несу ответст... — Я сам сюда притащился! — перебил Джеймс. — А ты становишься классическим английским аристократом из ваших пыльных романов, которому ещё при рождении вручают список причин для будущих страданий. Я не выдержал и усмехнулся. Он тут же просиял, будто только что выиграл самую важную битву в своей жизни. — Но это не отменяет того, что с ними мне так смертельно скучно, что мы едем в город! — снова напомнил он. — Нам нужно выехать сразу после обеда, поэтому я схожу на кухню и попрошу покормить нас пораньше сегодня. — С каких пор ты стал распоряжаться моим расписанием и моей прислугой? — я деланно возмутился ему в спину. — С самого начала, — его голос снова донёсся из недр коридора. — Сам ты справляешься слишком плохо. Я хотел возразить. Действительно хотел. Но когда я дошёл до двери, Джеймса в коридоре уже не было. — Если ты думаешь, что я позволю тебе вести себя подобным образом весь день... — пробурчал я себе под нос, а голос Джеймса в моей голове тут же ответил: «Уже позволил!». Всё ещё надеясь доехать в целости и сохранности, за руль я его, конечно же, не пустил. Но едва мы выехали за пределы усадьбы, как он снова принялся меня донимать. — Мне нужно попросить отца найти список проклятий, — произнёс он, крайне заинтересованно рассматривая заусенец на пальце. — После сегодняшнего дня ты будешь недоволен, хмуриться, ворчать, угрожать мне всевозможными карами, а английские посулы такие скучные. — Ты ужасный человек, Джеймс Розенберг, — обречённо выдохнул я. — Зато твой, — произнёс он так легко, что это совершенно не требовало подтверждений. Я замолчал. Он сказал это так легко, почти не всерьёз, почти как шутку, но я-то знал истинную ценность его слов. Мой. Он мой! Я сам говорил ему это десятки раз. Сотни. Тысячи. В постели. В ярости. В нежности. Усталым и сонным. Бодрым и полным сил. Имея на него планы или измотанным выполнением его планов. В наказаниях и в заботе. В... всегда! «Ты мой!». Заклинание. Клятва. Обещание. Оковы и крылья за спиной! Мой! И снова всё та же истина: он мой ровно настолько, насколько я — его! — Кстати, — не отрываясь от заусенца и всё так же ровно и почти безэмоционально продолжил он, — я послал записки Элизабет. — Что ты сделал? — я обернулся к нему так резко, что он протянул руку, чтобы придержать руль. — Написал Элли, — повторил он с видом человека, сообщающего о том, что сегодняшняя погода его вполне устраивает. — Джеймс! — почти прорычал я, резким движением сбрасывая его ладонь с руля и снова возвращая взгляд к дороге. — Я заранее знаю всё, что ты скажешь, — усмехнулся он, отворачиваясь к окну. — И пока ты сам не начал, мой ответ: «Да!». — «Да» что? — обречённо вздохнул я. — Да, я распоряжаюсь не только твоим расписанием и прислугой, но и друзьями, — продолжил он. — Я бы так не сказал! Дай он вставить мне хотя бы слово, именно так бы я и сказал, конечно же. — По сути, именно так, — пожал плечами Джеймс. — Но, возможно, в более витиеватой и от этого не менее скучной формулировке. — Та-ак, — я заставил себя сделать несколько глубоких вздохов. — И зачем именно ты пригласил Элизабет? — Я её не приглашал, — он снова пожал плечами. — Просто сообщил ей, что мы будем в городе. Просто на случай, если она вдруг решит пообщаться, чтобы она не тратила время на поездку в Бомон-Холл, а сразу ехала в город. И тут меня осенило! — Ты сделал это потому, что в твои планы входит соблазнять меня, но не соблазниться самому, а ты настолько сам себе не доверяешь, что тебе нужна для этого дуэнья! — я бросил косой взгляд на Джеймса, и по тому, как он не произнёс ни слова, но его плечи напряглись, а сам он даже не удосужился повернуться ко мне, чтобы окинуть взглядом, стало ясно. — Розенберг, ты проходимец! — я буквально захлебнулся в возмущении! — Да, милорд, — кивнул он так, будто только что я не разоблачил его, а просто дал какое-то поручение своему секретарю. — Тебе хоть стыдно? — снова спросил я. — Безмерно, милорд, — он решил перестать себя мучить и просто откусил злосчастный заусенец. — Лжёшь, — я обречённо покачал головой. — Разумеется, — хмыкнул он в ответ. Господи, за что? В город мы приехали после обеда. Едва мы покинули автомобиль, я дал себе слово пережить этот день и не придушить его собственным галстуком хотя бы до заката. Мне казалось, что в книге деяний мне это должно быть приравнено, если не к паломничеству к Гробу Господню, то хотя бы к километровому походу к храму на коленях. Город встретил нас гулом голосов, запахом мокрого камня, лошадей и автомобилей, свежей выпечки и дыма. После тяжёлого величия Бомон-Холла он показался чем-то по-настоящему живым. Даже как-то неприлично суетливым. Витрины блестели после недавнего дождя, на мостовой отражались вывески, женщины придерживали шляпки на ветру, мальчишка-газетчик выкрикивал заголовки с таким энтузиазмом, будто лично был ответственен хотя бы за часть оглашаемых им событий. — Наконец-то свобода, — произнёс Джеймс, подойдя ко мне ближе. — Это всего лишь провинциальный город, — возразил я. — После твоего поместья это Вавилон, — ответил он. — Хотя, если посчитать фамильные портреты, — к нему снова возвращался привычный Джеймс, — то народов в Бомон-Холле побольше. — Оставь моих предков в покое, — ответил я, направляясь вниз по улице. — Рэд, а ты заметил, — он тут же нагнал меня и пошёл вровень, — что они смотрят так, будто знают, с кем ты спишь? — Они знают! — усмехнулся я. — И если бы их трупы не истлели за века, то они бы переворачивались в гробу с такой скоростью, что уже прорыли бы себе тоннель на ту сторону земли. Джеймс рассмеялся. Громко. Слишком громко для улицы, что заставило меня остановиться. — Тебя это забавит? — с укором спросил я. — Я только что понял, — сквозь смех прохрипел Джеймс, — что Ричард ещё не истлел. А ведь тогда меня избили лишь за то, что я еврей-прилипала, плохо на тебя влияющий. Если бы он знал... А теперь... — Теперь он знает! — огрызнулся я, снова шагая вперёд. — И, если честно, мне плевать! Я сказал это громко. Снова слишком громко для улицы. Проходившая мимо дама окинула меня сначала недовольным, а после, когда узнала во мне барона Бомона, скорее уже удивлённым взглядом. Мы явно оскорбляли её чувство порядка, но на публичное замечание она всё же не решилась и поэтому перевела свой осуждающий взгляд уже на Джеймса. — Ну конечно, — уже намного тише буркнул он. — Ругнулся милорд, а виноват проходивший мимо еврей. — «Проходивший мимо»? — усмехнулся я. — Ну да, конечно же! Я ещё не закончил ворчать, как он вдруг легонько коснулся моего локтя. Не взял за руку, не прикоснулся явно — это было нам непозволительно, — но сделал именно так, чтобы я просто его почувствовал. — Я здесь с тобой, — произнёс он. — Успокойся... — Это должно меня успокоить? — Разумеется, — он улыбнулся самой широкой и ложно-наивной улыбкой в мире. — Моё присутствие вообще должно успокаивать. — Оно приводит к обратному эффекту. — Значит... — Джеймс выдержал театральную паузу. — Я на верном пути! Я окинул его деланно презрительным взглядом и прибавил шаг. — А куда мы идём? — Джеймс не выдержал тишины даже полминуты. — В ювелирную лавку, — ответил я. — Ты пригласил Элли на свой прощальный ужин, значит, ты купишь ей подарок на память. — Я? — возмутился Джеймс. — Именно так! — я остановился перед дверьми магазинчика с вывеской Cooper’s Fine Jewellers. — Хорошо, — Джеймс согласился слишком быстро. — Но если это просто повод заманить меня туда, то ты... — Повод заманить? — я обернулся на него так резко, что чуть отставший Джеймс едва не врезался мне в грудь. — Ну если ты решил купить мне кольцо, то должен знать: я соглашусь только на очень дорогое и... — И очень тяжёлое, надеюсь? — перебил его я. — А желательно даже на колье. Такое, чтобы, когда я надел его тебе на шею и сбросил в Ла-Манш, оно утянуло бы тебя на самое дно! — я буквально кипел от его наглости. — Как романтично, — снова эта полная сарказма лживая наивность. — Ты купишь подарок для Элизабет! — повторил я тоном родителя. — И это не обсуждается. Джеймс несколько секунд смотрел на меня. Потом его лицо изменилось. Наглая усмешка стала мягче. Не исчезла совсем — это было бы уже чудом, — но она хотя бы потеплела. — Для Элли? — он склонил голову набок. — Ты сам её позвал! — Именно поэтому подарок должен купить я? — Да. — Это моё наказание? Поганец! — Считай, как хочешь. — Рэд? — Джеймс! Я не мог проиграть ему в этой дуэли. Просто не имел права! — Хорошо, — вдруг кивнул он. — Значит, выбираешь ты, а оплачиваю я? — Разумеется, — кивнул я, толкая дверь в лавку. — Как чудесно устроен этот мир, когда ты барон Бомон, — прошипел он мне вслед, заходя в помещение. — Нахал! — едва слышно огрызнулся я. — Зато твой, — ответил он ещё тише. Он снова выиграл этот раунд. Едва мы переступили порог, как Джеймс сразу стал другим. — Ей не подойдут массивные камни, — сказал он, сосредоточенно замерев перед витриной. — Почему? Я всегда замечал это за ним. И особенно точно убедился в Бомон-Холле: стоило ему оказаться рядом с по-настоящему прекрасным, как его ехидная насмешливость исчезала, полностью вытесненная будто врождённым и совершенно естественным для него принятием красоты. — Потому что это будет выглядеть как попытка купить её расположение, — ответил он. — Она единственная среди всех твоих гостей отнеслась ко мне как к человеку, и менее всего мне хотелось бы разочароваться в этом. Есть и другой вариант. Похуже... — Какой? — уточнил я. — Будет ужасно, если она сочтёт это за намёк, — пояснил он, пока его глаза изучали одну вещицу за другой. — С каких пор ты стал экспертом по приличиям? — С тех пор, как понял, что ты ужасно похож на сводню, — парировал он и тут же обратился к терпеливо ждавшему, пока к нему обратят внимание, джентльмену по ту сторону стойки. — Вот это, — Джеймс указал ему на брошь в форме небольшой серебряной веточки с несколькими крошечными жемчужинами вместо бутонов. Брошь была идеальна. Идеальна и сама по себе, и для Элизабет. Идеальна настолько, что я отказался от мысли напомнить ему, что подарок должен был выбирать я. — Хороший выбор, — признал я вслух. — От меня так вполне ожидаемо, — ответил Джеймс, кивая продавцу на выбранную им коробочку для упаковки. — Ты мог бы хотя бы раз проявить скромность. — Зачем? — Джеймс наконец оторвался от созерцания украшений. — Это для вас, милорд, это обязанность. Я намного свободнее. Я бросил на него предупреждающий взгляд, но Джеймс уже снова обратил всё своё внимание на продавца, расплачиваясь и забирая покупку. На Элизабет мы наткнулись у книжной лавки. Она так же, как и мы, направлялась в ресторан при отеле, куда именно Джеймс и пригласил её на ужин, но так же, как и мы, приехала в город пораньше и решила пройтись по улицам и, может быть, совершить несколько спонтанных покупок. В синем пальто, с тёмной шляпкой и таким видом, будто решила выглядеть скромно, но всё равно не смогла перестать быть самой собой и озарять мир вокруг себя своей непосредственностью и искренностью. Я украдкой оглядел её снова, словно со стороны, так, будто вижу в первый раз: спокойные линии лица, внимательный взгляд, тёплая улыбка, уют, доброта и такая нежная красота юной девушки — Джеймс был прав — брошь с жемчугом была просто идеальным выбором для Элизабет. — Рэд, — сказала она, улыбнувшись мне. — Элли. Я склонился к её руке, ведя себя так выхолощенно вежливо, будто не провёл ночь в постели с человеком, стоявшим сейчас в двух шагах от нас и рассматривавшим витрину с видом знатока мировой литературы. — Мистер Розенберг, — сказала Элизабет, поворачиваясь к нему. — Мисс Уинтерс, — Джеймс слегка поклонился. — Вы сегодня выглядите так, что мы с Рэдом просто обязаны стать лучше как люди исключительно из уважения к вашему присутствию. Ну или покинуть вас, осознавая свою никчёмность. — Говори за себя! — я посмотрел Элли в глаза и обречённо покачал головой. Элизабет рассмеялась. — А вы всегда так... выражаетесь? — казалось, она едва смогла подобрать слово. — Увы, очень редко, — Джеймс тоже склонился над её рукой и коснулся её перчатки губами. — Разве что только рядом с вами. Все остальные этого не так уж достойны, — он бросил на меня косой взгляд. — Кроме того, я немного смущён, — он сделал вид, что это признание далось ему очень тяжело. — Почему же? — совершенно искренне спросила Элли, но я уже понимал, что лучше было этого не делать. — Разве рядом с такой леди, как вы, можно не смущаться? — теперь Джеймс изобразил удивление. — Но это даже хорошо. Потому что рядом с Рэдом я давно утратил эту драгоценную способность. Он слишком часто доводит человека до крайности, после которой уже ничего не страшно. — Какая подлая ложь, — сказал я. — Прошу прощения, милорд, — Джеймс повернулся ко мне. — По старой традиции лордов Бомон-Холла вы предпочитаете одну только лесть? — Я предпочитаю тишину! — огрызнулся я. — Как жаль, — новая грань его актёрского таланта — изображение сожаления. — В этот редкий раз наши чаяния никак не совпадают — я предпочитаю не давать вам желаемого. Элизабет посмотрела на нас сначала с удивлением и даже тревогой, но, поняв, что в ссору это не перерастёт, улыбнулась и просто взяла меня под руку, чтобы мы наконец смогли направиться в ресторан. — Я рада, что вы всё же выбрались, — первой заговорила она. — Я боялась, что и сегодня вечером ты похоронишь себя заживо в бумагах и письмах с соболезнованиями. — Я пытался, — ответил я. — Но Джеймс организовал побег. — Спасение, — поправил он. — Почти хищение, — заспорил я. — Тогда я рада быть соучастницей, — Элизабет снова рассмеялась. — Осторожнее, мисс Уинтерс, — сказал Джеймс. — Рэд ужасно скучен в вопросах закона. Он из тех людей, которые способны испортить даже заговор, настояв на правильном оформлении документов. — Я начинаю понимать, почему он пишет мне о вас, — сказала Элизабет. Джеймс на секунду сбился с шага. Я тоже. Дьявол! К такому разоблачению я был не готов. — Пишет? — медленно переспросил он. Элизабет, кажется, поняла, что сказала что-то лишнее, но отступать было поздно. — Иногда, — уклончиво ответила она. — Не так подробно, как следовало бы, но достаточно, чтобы я поняла, насколько вы и ваша дружба важны для барона. — Уверен, вы смягчили свой ответ, — наконец переведя дыхание, ответил Джеймс. — Из милосердия. А на самом деле он только ноет и постоянно жалуется, как я ему наскучил. — Жалуется? Да, — подмигнула мне Элизабет. — Наскучил? Уж точно нет! — Элли! — я закатил глаза. — Что? — она невинно посмотрела на меня. — Ты действительно постоянно жалуешься. Просто между строк. — Двое против одного! — выпалил я. — И ты снова жалуешься! — констатировал Джеймс. Он и Элизабет посмотрели друг на друга, а затем оба рассмеялись, а я чувствовал себя преданным двумя самыми близкими мне людьми и при этом невероятно счастливым.