СЛЕПЦЫ

Едва не попав под дождь, мы буквально влетели в гостиничный холл и уже менее чем через пять минут занимали уютный столик у окна. Ресторан не был тем, что можно было бы назвать роскошным, но он был достаточно хорош, чтобы я не чувствовал себя виноватым перед Элизабет. Это место скорее можно было назвать «достойным» или «приличным», но для небольшого городка, занимавшего площадь меньше, чем одна только основная усадьба Бомон-Холла, это уже был отличный комплимент. В зале пахло запечённым мясом, соусами, свежим хлебом и не менее свежеполированным деревом. За окнами сновали менее удачливые прохожие, которых-таки постигла стандартная английская небесная кара — дождь. Тонкие струйки воды стекали по ещё недавно до блеска вычищенным стёклам, но внутри было тепло, немного шумно и почти уютно. Элизабет села напротив меня, Джеймс, вопреки моим ожиданиям, — рядом с ней. Ну разумеется, дразнить он умел так же филигранно, как и досаждать. — Бог мой, — я расправил салфетку, как только принявший наши заказы официант отошёл от столика. — Ты выглядишь таким самодовольным. — Я всегда доволен собой, — совершенно буднично ответил Джеймс. — Не скромничай, — возразил я. — Иногда ты не просто самодоволен, а скорее даже невыносимо заносчив. — Это разные грани одного и того же таланта, — Джеймс пожал плечами и тут же потерял ко мне весь интерес, обратившись к Элли. — Надеюсь, он вас не утомил? — поинтересовался Джеймс так, будто я был маленьким ребёнком или меня и вовсе не было рядом. — Вы всегда спорите? — улыбнулась она. «Нет» — от меня и «Да» — от него прозвучали совершенно одновременно. — Мы не спорим, — менторским тоном уточнил я. — Просто я пытаюсь образумить его, и... — ...я героически сопротивляюсь его самоуправству, — перебил меня Джеймс. — Сопротивляться здравому смыслу крайне неблагоразумно, — снова возразил я. — Здравый смысл невероятно субъективен, — Джеймс снова обращался к Элли. — И к тому же крайне переоценён теми, у кого его вообще нет. — Видишь? — теперь уже я обратился к Элизабет. — Видишь, как он со мной обращается? И после всего этого... — Бедный мистер Розенберг, — вдруг произнесла Элизабет с таким серьёзным сочувствием, что я едва не подавился собственными словами. — Наконец-то, — Джеймс приложил руку к груди. — Наконец-то хоть кто-то разглядел мою израненную душу и проявил участие к трагедии моей жизни. — Не знаю, что там у тебя за трагедия, — раздражённо огрызнулся я, — но лично моя в том, что тебя совершенно не обучили молчать. Джеймс медленно повернулся ко мне. Подчёркнуто медленно. И ещё медленнее его губы растянулись в издевательской улыбке. — Милорд, — произнёс он вкрадчиво, но достаточно ясно, чтобы услышали и я, и Элизабет, — уверяю вас, в этом вопросе у вас есть все возможности исправить упущения моего воспитания. Я сжал салфетку. Элизабет на мгновение бросила взгляд на него, затем на меня, но уже через секунду принялась рассматривать передвижение капель по обратной стороне оконного стекла. — Джеймс, — процедил я. — Что? — Ты смущаешь нашу гостью, — я цеплялся за Элли, как за спасательный круг. — Я же ничего не сделал, — он смотрел на меня лицом ребёнка, по уши измазанного кремом и доказывающего, что вообще не ел пирожные. — Именно это меня и тревожит, — процедил я. — И, в конце концов, у тебя был подарок для мисс Уинтерс. — Подарок? — брови Элли взлетели высоко вверх. — Иногда в его присутствии и вправду есть толк, — Джеймс прошёлся ладонями по карманам, вспоминая, в каком именно хранится брошь. — Мисс Уинтерс, — он подвинулся на стуле вполоборота к ней, — я понимаю, что поступаю с вами крайне несправедливо. Возможно, это даже почти граничит с предательством, — он кинул быстрый взгляд на меня и снова перевёл глаза на неё, — но мне больше не к кому обратиться за помощью, — он выдохнул и выдержал небольшую театральную паузу. — Барон Бомон... Да, признаю, иногда он невыносимо скучен, чванлив и склонен преувеличивать свою значимость для мира в целом, но... но я уже взял на себя эту ношу или, как бы сказал англичанин, теперь это мой крест. Однако... однако и я не всемогущ, и иногда обстоятельства сильнее меня... Я не знал, чего мне сейчас хотелось больше — зацеловать его до смерти или выпороть, а потом уже зацеловать. — Завтра утром мне придётся покинуть стены Бомон-Холла, — он позволил себе коснуться её руки. — Однако, к моему великому прискорбию, я не знаю никого, на кого мог бы хоть и на время, но взвалить эту ношу. Никого, кто бы смог вынести достопочтенного милорда и обуздать его саморазрушительные порывы... — Помни, что рано или поздно мы вернёмся в Бомон-Холл, — не выдержал я. — И одной ночи для убийства мне вполне хватит. — Как бульварно, — бросил он мне, но тут же снова обратился к Элизабет. — Никого, кроме вас, мисс Уинтерс. Поэтому, хоть и скрепя сердце и осознавая всю ту тяжесть, что опускается на вас, я прошу, нет, я просто молю вас приглядеть за его лордством, пока он не вернётся в университет и я снова не взвалю этот символический крест на свои не понимающие, за что им это, иудейские плечи. Ну а пока, — он протянул ей коробочку, — чтобы хоть как-то отблагодарить вас за ваш труд, хотя я осознаю всю непомерность этой ноши и навсегда останусь перед вами в неоплатном долгу, я прошу вас принять этот небольшой, практически символический подарок на память о моей бедной доле. Элизабет взяла маленькую коробочку с таким видом, будто внутри мог оказаться проклятый Алмаз Надежды, и аккуратно открыла её. Изящная серебряная брошь сверкнула на фоне тёмного бархата, а жемчужинки показались ещё более белоснежными. Несколько секунд она просто молча смотрела на украшение. Элизабет была воспитана как истинная леди, была невероятно чутка и добра и уж совершенно точно умела держать себя в руках, но Джеймс не знал её так, как я: в самой глубине её глаз всегда прятались маленькие озорные чертята — именно они и были залогом нашей дружбы. Будь она обычной, мы бы не подружились с ней в детстве и уж совершенно точно не продолжили бы писать друг другу, когда я уехал. И сейчас, когда она неспешно подняла взгляд сначала на меня, а потом и на Джеймса, именно эти чертята заплясали в её расширившихся от волнения зрачках. — Вы действительно делаете это совершенно серьёзно, мистер Розенберг? — негромко спросила она, и в голосе не было ни намёка на шутку. — Вы уезжаете и, простите меня, но практически сваливаете на меня вашего... — она кивнула в мою сторону, — ...барона и думаете, что вот это, — она слегка приподняла брошь, — меня утешит? Джеймс открыл было рот, но Элли продолжила, не давая ему вставить ни слова: — Она красива — это безусловно. Иного от вас не следовало бы и ожидать. Но, — её губы дрогнули в едва заметной улыбке, — я совершенно не подхожу на роль няньки. И уж точно не та, кого можно задобрить безумно красивой, но всё же совершенно несопоставимой по ценности с моей жертвой вещицей. Вы хотите, чтобы я присматривала за вашим невыносимым другом? — её брови снова приподнялись. Она закрыла коробочку и положила её на стол перед собой, но не отодвинула. Пальцы всё ещё лежали на крышке, явно давая понять, что подарок не возвращён. — Что ж, я присмотрю за ним. Но вовсе не потому, что вы меня «молите». И уж точно не из-за броши. А лишь потому, что кто-то же должен. Но когда вы воссоединитесь, — она посмотрела Джеймсу прямо в глаза, — будьте уверены, мы с Рэдом уже несколько раз и очень подробно разберём ваш сегодняшний поступок и то, как вы эгоистично и совершенно безответственно разбрасываетесь своим «крестом», поручая его малознакомому вам человеку. Элли перевела взгляд на меня, в котором промелькнула отчаянная попытка не разоблачиться. — Рэд, прошу тебя, постарайся не убить его до твоего возвращения в университет, — она прикусила губу, чтобы окончательно не рассмеяться. — Хотя бы ради меня. Я не выдержал первым. Элизабет рассмеялась вслед за мной. Сбитый с толку Джеймс несколько раз переводил взгляд с меня на неё, пока и он наконец не понял, что это была всего лишь шутка. — Вы жестоки! — выдохнул он. — Это карма, Джеймс, — ответил я. — Он снова применяет слова, значения которых до конца даже не понимает, — в очередной раз игнорируя меня, Джеймс обратился к Элизабет. — Карма вовсе не про воздаяние, а про причинно-следственную связь. — «Божье провидение» тебя больше устраивает, зануда? — поинтересовался я, не давая ему и шанса углубиться в долгие, пространные и заумные объяснения. Элизабет снова засмеялась. В тот вечер она много смеялась. Как и мы с Джеймсом. Нам редко было хорошо в присутствии кого-либо ещё, и от этого этот ужин становился ещё более ценным. Элизабет рассказывала о троюродной тёте, которая считала, что электрическое освещение портит женское здоровье, и потому зажигала свечи даже тогда, когда весь дом уже был электрифицирован. Джеймс ответил, что в борьбе с прогрессом ради сохранения репродуктивности есть определённое новаторство. Я ответил, что, когда с прогрессом борется тётка, подобное новаторство крайне сомнительно. Мы смеялись. Мы шутили. Мы были чертовски очаровательны той самой очаровательностью, на которую естественным образом имеет право молодость. Джеймс не подобрел, он всё ещё продолжал дразниться, касаясь меня под скрытым длинной скатертью столом или задерживая свои пальцы на моих, передавая мне соль. Он мучил моё тело. Мучил мою душу. Каждый раз я бросал на него взгляд, обещавший самые страшные кары. Каждый раз в ответ он смотрел на меня так невинно, что хотелось немедленно выкрасть его отсюда и навсегда запереться с ним в спальне Бомон-Холла и комнате при колледже. И целовать. Целовать. Целовать... — Вы уникальны, — произнесла Элизабет, когда официант принёс кофе. — Это такая редкость, когда дружба двух людей для них одновременно и самое чудовищное бедствие, и самый бесценный подарок. Я хотел рассмеяться. Хотел, но не смог. Одной случайной фразой Элизабет обрекла всю нашу жизнь в слова. Я и Джеймс. Мы друг для друга. Самое чудовищное бедствие и самый бесценный подарок. — Рэд считает, что я в основном бедствие, — Джеймс ответил лишь потому, что понял: я тону. Тону в собственных эмоциях, мыслях, признаниях самому себе. Он, как и всегда, протянул мне спасательную руку, и я ухватился за неё, как за единственное, что могло бы меня спасти. — Значит, я, в основном, подарок, — выдохнул я. — Рэд всегда драматизирует, когда боится признать истину, — продолжил Джеймс. Спасительная ладонь стала явно ускользать из моих пальцев. — Он мелет полную чепуху, — снова выдохнул я. — Я знала тебя мальчиком, — ответила она. — У меня есть право узнать, каким мужчиной ты вырос. — Это крайне сомнительное юридическое основание, — ответил я. — Но вполне человеческое, — ответила она. Джеймс посмотрел на Элли, и я уловил в его взгляде что-то новое. Он буквально разглядывал её и делал это с таким выражением лица, словно был ошарашен тем фактом, что у меня была часть жизни, в которой не было его. Обычно всё, что существовало вне Джеймса, казалось ему либо скучным и недостойным внимания, либо враждебным и стоящим превентивного нападения. Элизабет стала исключением. Она не была скучной и не была опасной. И теперь он просто не понимал, как себя вести. В его сценариях не было варианта «приятный друг из прошлого», и он был искренне растерян, хотя никто, кроме меня, не знал его так хорошо и не был бы способен это заметить. Растеряв всю свою привычную колкость, он попытался подобрать новые слова. Я видел, как трудно ему говорить серьёзно, когда невозможно спрятаться за пошлостью или сарказмом. — Я так благодарен вам, мисс Уинтерс, — наконец выговорил он. — И не только за этот вечер, а... за все вечера, что вы провели в Бомон-Холле за эти две недели. — Спасибо, мистер Розенберг, — она улыбнулась ему так по-доброму, что он вздрогнул. — Джеймс, — вдруг произнёс он. — Просто Джеймс. — Элли, — Элизабет протянула ему руку так, будто они представлялись друг другу впервые. Это было так просто, так уютно, так... так... так, как я всегда мечтал, чтобы два моих мира принимали друг друга. — Рэд? — заметив, что меня унесло на волнах мыслей, позвала Элизабет. Я сморгнул. — Прости, — я нервно отпил кофе. — Задумался. — Опасное занятие, — Джеймс вернулся. — Особенно для тебя. — Почему? — Потому что ты начинаешь выглядеть умным, — ответил он в своей манере. — А намеренное введение в заблуждение такого количества людей, — он отодвинул от себя чашку, — нарушает монопольное право на подобный подвид лжи, которое есть у вашего правительства и парламента. — «Вашего»? — переспросила Элизабет. — Герр Розенберг — гражданин Германии, — произнёс я с победоносной улыбкой. — Практически немец. — Немцы бы с тобой очень не согласились, — усмехнулся Джеймс. — Это у них в привычках, — снова уколол его я. — Вечно быть несогласными со всеми остальными. — Господа, — пока мы не погрязли в спорах о политике, произнесла Элизабет, — вечер с вами был лучшим событием последнего сезона, но, простите, мне ещё надо добраться до дома в относительно приличное для этого время. — Мы вас отвезём, — Джеймс тут же поднялся со своего места и помог Элизабет встать. Она легко подхватила свою сумочку и коробочку с брошью. Пока я разбирался со счётом, они оба уже покинули ресторан, и Джеймс помогал ей надеть пальто в холле гостиницы. Я вышел за ними следом, но у самых дверей почти столкнулся с каким-то джентльменом. Мой взгляд поднялся вверх, и я увидел Марка. Хотя скорее не увидел, а почувствовал. Сначала знакомую смесь табака и терпкого восточного парфюма, а затем голос — низкий, знакомый, чуть ленивый. Я узнал его сразу. Узнал бы, даже если бы мы не столкнулись нос к носу. Даже если бы мы были в толпе. Даже если бы стояли спиной друг к другу без права оглянуться. Он... Он... Он просто был моим ожившим прошлым. Словно кто-то открыл дверь в давно запертый флигель в самой дальней башне, за самым далёким фьордом. Дверь, которую, как я думал, давно запер. Я поднял взгляд раньше него. Марк был уже без пальто, но всё ещё стягивал перчатки. Светлые, идеально зачёсанные назад волосы. Та же привычка слегка наклонять голову, когда слушает собеседника. Тот же едва заметный прищур перед тем, как что-то ответить. Тот же Марк. Абсолютно тот же. Словно с нашей последней встречи прошли не годы, а менее минуты. Я узнал его раньше, чем успел это осознать. Моё тело узнало его, и, кажется, я побледнел. Марк поднял голову, и наши взгляды встретились. Секунда. Прежде чем заговорить, он смотрел на меня всего секунду, но за это время отсутствие эмоций сменилось удивлением, затем узнаванием, затем осознанием и лишь после — улыбкой. Его какой-то незнакомой для меня улыбкой на таком знакомом мне лице. Не вежливой, не радостной, а осторожной — улыбкой человека, который не знает, имеет ли право узнать тебя публично. — Рэджинальд? — осторожно произнёс он. Элизабет повернулась на голос, Джеймс обернулся за ней следом, но смотрел только на меня. — Марк, — произнёс я. За мгновение прошлое вошло в настоящее — одно слово, одно имя, одно случайное столкновение в дверях. Марк стоял напротив меня и не шевелился. Он стал старше. Хотя и я тоже. Но тогда мы оба всё ещё были в том возрасте, когда становишься старше, или взрослее, а не старее. Разумеется, стал. Мы все стали. Да, он лишился той мальчишеской самоуверенности, но красота никуда не исчезла, а стала спокойнее, взрослее и от этого ещё опаснее. И он ею больше не хвастался, он носил свою внешность, как дорогое пальто индивидуального пошива. — Давно не виделись, — наконец произнёс он. — Да, — кивнул я. А что ещё я мог ответить? Господи, как глупо. Как чудовищно глупо. Позорно. Спустя столько лет из всех доступных человечеству слов сказать лишь «да». — Слышал, ты теперь лорд Бомон, — вновь заговорил Марк. — Так вышло. О, да! Сегодня я король красноречия! Мои учителя словесности либо уже мертвы и сейчас переворачиваются в гробах, либо готовы умереть прямо сейчас, лишь бы не признать, что я когда-либо у них учился. — Соболезную, — кивнул он. — По поводу брата. — Спасибо. Пауза была более чем просто неловкой. Марк явно уже не мог вытягивать светскую беседу в одиночку. Боковым зрением я заметил, как Джеймс медленно повернулся к Элизабет и оказался к нам спиной. Я почувствовал этот поворот почти физически. — Кажется, ты тут с друзьями, — Марк хоть как-то пытался спасти ситуацию. — Представишь нас? «Голос должен быть спокойным», — мысленно велел себе я. — «Рэджинальд Бомон, твой голос должен быть спокойным». Мы сделали пару шагов и оказались около Джеймса и Элизабет. — Марк Уитмор, — представил его я. — Мой... старый знакомый. — Ну да, конечно же. — Марк, это мисс Элизабет Уинтерс. — Элизабет первой протянула ему руку и, в отличие от Джеймса, он не поцеловал, а пожал её. — И Джеймс Розенберг, мой друг по университету. Друг и знакомый. Удобные и до мерзости приличные определения тех, с кем я спал. Марк перевёл взгляд на Джеймса — моё сердце пропустило два удара. Два? Или две сотни? Марк смотрел на Джеймса на долю секунды дольше, чем того требовали приличия. Джеймс поступил точно так же. Он понял. Он всё понял. Они оба всё поняли. — Рад знакомству, мистер Розенберг, — произнёс Марк. — Взаимно, мистер Уитмор. Джеймс улыбнулся. Вежливо. Спокойно. Безупречно. Приговором для меня. — Вы надолго в городе? — спросил Марк, снова обращаясь ко мне. — Только на этот вечер, — быстрее, чем следовало, ответил я. — И то он уже закончился. — Жаль, — казалось, Марк искренне расстроился. — Почему? — Джеймс состроил искреннее удивление. Бог мой, началось. — Я подумал, — Марк чуть улыбнулся той самой улыбкой, которая дала понять Джеймсу, что я разоблачён, — мы могли бы как-нибудь выпить. Вспомнить старое. «Старое». Я услышал, как Джеймс едва заметно усмехнулся. Причём не зло и не ревниво, а так, будто сказанное показалось ему нелепым. — Возможно, — просто чтобы проявить вежливость, ответил я и тут же пожалел, резко переведя взгляд на Джеймса и ожидая бури, но тот посмотрел мне в глаза с таким спокойным доверием, которое напугало меня ещё больше, чем любой скандал. Он знал, кто такой Марк. Я рассказал ему о прошлом опыте, не называя имён, но и того, что я сказал, было достаточно, чтобы Джеймс узнал мой первый опыт, первое безумие, первое живое доказательство того, что я не тот, кем должен был бы быть. В своей голове я уже строил то самое бесполезное убежище, которое меня вовсе не спасёт, но Джеймс ошарашил меня тем, что посчитал меня достаточно разумным, чтобы не совершить очевидной глупости. — Мы как раз собирались уходить, — сказала Элизабет, мягко прерывая паузу. Благословенная Элли. — Да, — подхватил я. — Нам уже надо проводить мисс Уинтерс. — Конечно, — Марк отступил на шаг. — Был рад увидеть тебя, Рэджинальд. — Я тоже. — Если передумаешь насчёт выпить... Он вдруг достал визитную карточку и протянул её мне. Я забрал её. Скорее машинально, чем вдумываясь, опустил её в карман. Мы вежливо попрощались и вышли. Пока я вёз Элли домой, Джеймс был говорлив и продолжал развлекать нашу гостью, но едва она покинула автомобиль, как над нами повисла тишина, подобная готовой вот-вот пролиться грозовой туче. — Скажешь что-нибудь? — первым не выдержал я. — О чём? — Джеймс повернулся ко мне вполоборота. — Джеймс, — почти взмолился я. — Что? — казалось, он искренне не понимал происходящего. — Ты злишься? — спросил я. — Ревнуешь? Планируешь месть? Скажи хоть что-то, только не лги! — Я не лгу, — спокойно ответил он. — Я не дурак, Рэд. Я всё понял. И он всё понял. Но я не ревную к прошлому, — он протянул руку и накрыл мою свободную от руля руку. — А теперь скажи: тебе бы хотелось, чтобы я ревновал? — Нет, — поспешно ответил я. Слишком поспешно, чтобы это было правдой. — Лжёшь, — улыбнулся он. — Видишь? Я тоже умею замечать. — Нет, — мой голос дрогнул. — Я этого не хотел. Не хотел, когда думал, что ты ревнуешь. А как узнал, что нет, теперь... теперь захотел. — Остановись! — просьба Джеймса звучала скорее как приказ. Я съехал на обочину и остановился на краю совершенно пустой дороги, ведущей к Бомон-Холлу. — Я знаю, кто он, — повторил Джеймс, поворачиваясь ко мне ещё больше. — Я не знаю всего, что между вами было, но знаю достаточно. Но он был до меня, — голос Джеймса звучал словно успокаивающая колыбельная. — До нас. До всего этого. — Ты слишком самоуверен! — сам не знаю почему, мне захотелось его поддеть. — Это не уверенность в себе, — возразил Джеймс. — Это уверенность в тебе. А это совершенно иное. Я молчал. А он улыбался. И это был тот редкий момент, когда улыбка была не насмешливой, а совершенно искренней. — Представь себе, — выдохнул он, — и я бываю глупым. Настолько глупым, что верю тебе даже больше, чем в себя. — Не говори так, — я почувствовал, как на моих глазах проступают слёзы. — Буду, — он отрицательно покачал головой. — Потому что, если я тебя не остановлю, ты сейчас сделаешь трагедию из случайной встречи с человеком, который когда-то был тебе небезразличен. Рэд, я не хочу придавать этому большего значения, чем оно того стоит. Джеймс мог ревновать к взгляду случайного официанта, к моей переписке с Элли, к портретам предков, к собственным фантазиям, но сейчас он выбрал не ревность, а уверенность, и вера эта была даже не в него самого, а в меня. — Ты действительно не злишься? — спросил я. — Не знаю почему, но меня это пугает ещё больше, чем если бы ты сейчас закатил мне скандал. — Я действительно не злюсь, — он чуть наклонился ко мне и коснулся ладонью моей щеки. — И не потому, что ты мне безразличен, а потому что я не считаю тебя идиотом. — Спорное утверждение, — я подался вперёд и прижался лицом к его руке. — Очень, — кивнул он. — Но я готов рискнуть. — Джеймс, — я буквально выдохнул его имя, и он, подавшись вперёд, поцеловал меня в губы. — Ну и я, — минутная слабость завершилась, в голос вернулся сарказм, — однозначно и безусловно лучше, — завершил он. — Лучше в чём? — усмехнулся я. — Раз ты не с ним, а со мной, — Джеймс отодвинулся и снова развалился в пассажирском кресле, — то явно во всём. — Невыносимый! — я снова завёл автомобиль и выехал на дорогу. — Наглый. Язвительный! Скандальный! Требующий постоянного внимания! Безалаберный! Необязательный! Пошлый! — Ты намерен перечислять мои достоинства на протяжении всего пути до Бомон-Холла? — уточнил Джеймс. — Если это «достоинства», — ответил я, — то этой дороги явно не хватит.