Daddy

Следующий месяц стал для Норта месяцем терапии в прямом и переносном смысле. Он действительно нашёл психолога — пожилую тайку с живыми глазами, которая говорила по-английски и умела слушать так, что хотелось вывернуть душу наизнанку. Он рассказывал ей о своём одиночестве, о выгорании, о том, как его жизнь, полная достижений, оказалась пустой скорлупой. И об Отто. О своей одержимости, о ревности, о страхе потерять. — Вы боитесь не потерять его, — сказала психолог однажды. — Вы боитесь вернуться в ту пустоту, из которой он вас вытащил. Он стал для вас смыслом, а это слишком тяжёлая ноша для одного человека. Вам нужно найти опору в себе. Норт выходил с сеансов вымотанным, но с ощущением, что внутри что-то постепенно развязывается. Он стал больше времени уделять себе: вернулся к сёрфингу, начал бегать по утрам вдоль набережной, снова открыл для себя книги, до которых раньше не доходили руки. Он всё ещё сходил с ума по Отто, но теперь это чувство не было похоже на пожар, сжигающий всё на своём пути. Оно становилось теплее, глубже, спокойнее. Он учился доверять. Отто, со своей стороны, тоже делал шаги. Он стал чаще оставаться у Норта на ночь. Разрешил заезжать за ним после работы — правда, строго предупредив, что ждать нужно в машине, а не в холле. Иногда, когда смена заканчивалась рано, они ехали в круглосуточный ресторанчик есть острый суп том-ям, и Отто, раскрасневшийся от специй, смеялся над тем, как Норт, непривычный к тайской остроте, глотал воду, пытаясь потушить пожар во рту. — Ты такой смешной, когда страдаешь, — говорил Отто, подливая ему ещё перца. — Но мне нравится, что ты стараешься. Они снова занимались любовью — страстно, иногда почти грубо, как в первый раз, а иногда так нежно, что у обоих на глазах выступали слёзы. Норт обожал, когда Отто шептал ему на ухо «daddy» — это слово всё ещё действовало на него как спусковой крючок, заставляя кровь вскипать в венах. Но теперь к этому добавлялось что-то большее. Отто шептал это не просто как часть игры, а с какой-то интимной, доверительной интонацией, будто действительно признавал его своим — не владельцем, а защитником, человеком, которому можно довериться. Однажды ночью, лёжа в постели после особенно бурного секса, Отто вдруг заговорил о себе. Без привычных шуток, без защитной брони. — Меня вообще-то зовут Сорнанан, — сказал он, глядя в потолок. — Сорнанан Суксават. Но я ненавижу это имя. Оно звучит как имя мальчика, которого бросили. Мне дали его в детском доме. Норт замер, боясь спугнуть. Он чувствовал, что Отто открывает ему дверь в ту часть своей жизни, куда раньше не пускал никого. — Моя мать умерла при родах, — продолжал Отто тихо, ровным голосом, будто пересказывал чью-то чужую историю. — Отца я никогда не знал. Меня мотало по приютам, а в четырнадцать я сбежал. Жил на улице, потом познакомился с одной женщиной, она держала массажный салон. Не бордель, обычный салон. Она взяла меня к себе, научила работать. А потом умерла. Рак. Мне было семнадцать. Я остался один. Норт слушал, затаив дыхание. Он хотел обнять его, прижать к себе, защитить от всего мира, но понимал, что сейчас важнее просто быть рядом и слушать. — Потом я встретил Мали. Она предложила работу в «Шёлковом Пути». Я знал, на что иду. Это был мой выбор. Не самый хороший, но я выжил. И знаешь что? Я не жалею. Эта работа дала мне свободу. Деньги. Крышу над головой. Я никому ничего не должен. И это… — он замолчал, подбирая слова, — это делает меня сильным. — Ты самый сильный человек, которого я знаю, — тихо сказал Норт. Отто повернул голову и посмотрел на него. В его глазах блестели слёзы, но он не позволял им пролиться. — Не надо меня жалеть, — предупредил он. — Я не жалею. Я восхищаюсь. Отто долго смотрел на него, а потом уткнулся лицом в его плечо. — Ты первый, кому я это рассказал, — признался он глухо. — Вообще первый. Норт обнял его и поцеловал в макушку. — Спасибо тебе, — прошептал он. — За доверие. В ту ночь они не занимались сексом. Просто спали в обнимку, и это было даже интимнее, чем самый страстный акт.