Кинцуги

      Она ощущается словно искры бенгальских огней. Будто фитиль подожгли — и сотня маленьких точек вспыхивает на лопатках, колет, потрескивает и мерцает, переливается золотом, остаётся на коже яркими точками.       Иногда чешется. Иногда жжётся. Иногда просто есть, как напоминание о своём существовании.       Часто — с осевшим болезненным послевкусием, которое держится пару часов.       Реже — с мягким теплом, будто спину погладили.       Метка.       Её наличие кажется издевательством. Яркой иллюзией. Стойкой галлюцинацией.       Потому что она есть только у соулмейтов.       А у него давно нет души.       Джереми зависает. Переминается в коридоре перед открытой дверью, моргает несколько раз, разгоняет остатки мутного сна и растирает ладонью узор на щеке, оставленный мятой подушкой. Перед его глазами открывается странная картина, а Лайла и Кэт ушли на свидание в кино, поэтому разбираться с возникшей странностью Носк будет один. Неприятные сумерки расползаются по коридору, а тёплый осенний вечер готов превратиться в ночь.       Джереми не психолог, он капитан команды «Троянцев» и поддерживает Моро как умеет — без методичек, без формул, без указателей — но сейчас застревает в попытках осмыслить происходящее на две долгие секунды. Безумно долгие.       На тренировке с Жаном всё было в порядке.       А сейчас, дома у Лайлы и Кэт, он стоит в душе в одежде и не может сдвинуться с места. Темно-синяя рубашка застёгнута на все пуговицы, душит полоской воротника под кадыком.       Джереми в замешательстве: Жан не привык скрывать под одеждой шрамы и не подходит к воде лишний раз. Не суётся близко к бассейну, не стоит в душе дольше необходимого, отказывается заходить в море. Словно большой чёрный кот. Изначально казалось, что Жан не умеет плавать, но дикий ужас в глазах, крепко сжатая челюсть, волна мелких рваных вдохов и выдохов совсем про другое.       Вода — это паника, тахикардия, холодные руки, загнанный взгляд.       Попытки не задыхаться и ногти на шее, из-за которых алые борозды не заживают несколько дней.       Жан ломаный-переломаный. Нос так и остался неправильным — с аккуратной горбинкой. Пальцы рук. Два ребра. Хрупкие кости хреново срослись, кажется: только тронь, и Жан сложится как оригами, под острый хруст стеклянных суставов. Поэтому он каждый раз дёргается при случайном прикосновении, ходит по стенке, всегда остаётся как можно ближе к двери, особенно если в замкнутом помещении собралась бо́льшая часть команды.       Джереми в этом не разбирается, но…       Конечно, у Моро есть история, много историй, чертовски много для девятнадцатилетнего полузащитника, и они не позволяют спокойно дышать.       У Жана губы шершавые, с подсыхающей трещиной. Их следует целовать: долго, медленно, влажно, растягивая каждый момент и каждое прикосновение, наслаждаясь горячим дыханием вперемешку с вязким солёным привкусом. Вот только по нервам Жана бежит напряжение в двести двадцать, и Джереми каждый раз прикусывает изнутри щёку, стараясь унять слишком громкий стук сердца.       Жан стоит в душе, то закрывает глаза и фокусируется на дыхании, то смотрит на кран, на смеситель и хмурится. Принимает самое важное решение в жизни, но словно парализован: он не может ни открыть кран с водой, ни выйти в другую комнату. Если судить по мутному взгляду — плавает в мыслях, в вязком болоте в своей голове, изучает плотность и глубину, соскребает со дна действительно важные вещи. Плавает. Поднимает улёгшийся ил. И — захлёбывается, не в силах собраться.       — Жан? — Джереми щёлкает выключателем в коридоре, позволяя свету упасть на лицо, и только потом заходит. Нет, это не Эвермор, здесь не пытают водой и никого не насилуют в душе. — Что случилось?       — Это не отмывается.       — Что — это?       — Я бракованный. Но я должен играть. Я — Моро, и моё место — на поле.       Джереми перекашивает каждый раз, когда он слышит что-то подобное, и он коротко вздрагивает, будто его случайно ударили клюшкой.       — Можно я посмотрю? — он указывает на тёмно-синий рукав, на манжет и на пуговицу. Рука Жана медленно поднимается, разрешая прикосновение. Солнечный капитан. Единственный в целом мире, кому можно доверить тело.       — Оно не отмывается. Жжётся, чешется и зудит. Мне нужно к врачу, но я не хочу пропускать тренировку, — голос тихий, уставший, скомканный. Слова пробираются через жвачку из мыслей — она старая, но с ожившим вкусом и запахом.       По длинным, безумно красивым переломанным пальцам ровно бежит мелкая дрожь.       Джереми аккуратно трогает чёрную пуговицу, выталкивает её из петлицы, ловит края расстёгнутого рукава и медленно тянет ткань вверх. Жан замирает. Никак не может сглотнуть скопившееся напряжение, но продолжать прятать дефекты кожи теперь совершенно нельзя.       Джереми понимает, что именно он увидит. Он сам проходил через это. Первый раз — в здании аэропорта, при встрече с Жаном. Короткая вспышка точечной боли под правой лопаткой, словно укус комара или другого насекомого. Разгорелась секундно и стихла, не отложившись в памяти чем-то серьёзным. Он даже не понял, что это было. Не рассматривал вариант появления метки в принципе, потому что казалось: у него нет родственной души. Ни на Солнечном корте, ни в Калифорнии, ни в командах соперников — совершенно нигде, как нет розовых единорогов или мозгов у старшего брата.       Или души нет у самого Джереми. Она растворилась в тот вечер в смеси алкоголя и кокаина, рассыпалась в прах и оставила после себя ноющую пустоту. Ничего страшного. Живут же люди, к примеру, без глаза или ноги. Ходят по магазинам, занимаются спортом, работают, учатся, что там ещё. Улыбаются. Джереми улыбается тоже — соперникам, в камеры репортёров — но только «шлюшки» и тренер догадываются, как это сложно. Он пустая, разбитая чаша, такая же мятая, как его собственная работа с курса по гончарному делу. Да, её ловко склеили, но душа утекала — хрен поймаешь.       Рукав тёмно-синей рубашки закатан до локтя. И да, оно самое. То, что нельзя отмыть.       На коже Жана вспыхивают россыпью жёлтые точки, поднимаются от запястья вдоль синих вен, теряются под рукавом и расползаются под одеждой.       Джереми знает, как именно это работает, только в теории.       Лайла, к примеру, чувствует хреновое настроение Кэт.       А Кэт точно знает, когда Лайла счастлива.       Что чувствует Жан, Джереми не представляет, по ощущениям — внутри живота свернулся колючий ком.       — Жан, мы это не уберём.       — Тогда отвези меня срочно к врачу. Я часть свиты, я должен играть. — Круг острых тревожных мыслей в голове Жана накрепко замыкается, он катается на сломанной карусели и совершенно не представляет, как с неё слезть.       Джереми тихо вздыхает.       — Хорошо. Я постараюсь смыть.       Лайла гладила Кэт по спине, и ей становилось лучше.       Но у Джереми нет инструкции — только желание сделать хоть что-то.       «Кап».       Кран приоткрыт ровно настолько, чтобы смочить два пальца водой — они даже не мокрые, едва влажные, а первое прикосновение к коже легче пера. Громко, безумно громко бьётся в запястье пульс.       У Жана морщины разглаживаются на переносице, когда его трогают так: мягко, заботливо, аккуратно растирают сухое запястье, легко нажимают на кожу, плавно скользят по линиям синих вен. Давят мурашки, яркие точки, гладят от пальцев и до локтя.       Простые, понятные действия. Без необходимости думать, что в этот раз будет звучать сильнее: боль, унижение или вина.       — Где-то ещё? Я могу посмотреть под рубашкой?       Жан удивлённо, мелко моргает, прислушивается к сенсорным ощущениям, кивает. Разве такое вообще возможно — когда спрашивают, перед тем как раздеть?       — Кажется, на спине, — вполне понятное, легко считываемое разрешение.       Руки Джереми тянутся к чёрным пуговицам, медленно расстёгивают по одной, замирают, когда Жан напрягается, и начинают снова, как только дыхание восстанавливается.       Джереми не представляет, как у него ещё не стоит, и он готов растирать холодной водой собственное лицо, если желание явно усилится.       Вдох-выдох. В тесной кабине душа безумно жарко.       Жан помогает: скидывает рубашку на пол, когда все пуговицы остаются расстёгнутыми, разворачивается к капитану спиной. К нему — точно можно. Это без боли. Без острого лезвия между лопатками, без прокушенной шеи, без дикой рези в заднем проходе. Без тряпки во рту, смоченной грязной водой.       «Кап».       Пальцы Джереми, смоченные водой скорее для вида, приземляются на лопатки предсказуемо и ожидаемо. Жан даже не вздрагивает, словно прошитый током.       Фейерверки. Жан не знал, как это слово произносится на английском, но его не обязательно знать, чтобы носить на спине.       Метка горит — Джереми чувствует жар ладонью, когда нежно разглаживает мышцы спины. Растирает круговыми движениями, то совсем лёгкими, едва ощутимыми, то с заметным давлением.       Лица Жана не видно, но это и не требуется, чтобы понять: ему легче. Дышит глубже, ровнее. Иногда сводит лопатки вместе, интуитивно подставляя под руки метку, словно там, где давно чесалось, наконец-то потрогали.       У Джереми вместо комка колючей проволоки внутри разливается мягкая теплота. Так ощущается Жан, и капитан удивлён, что вообще может быть так спокойно.

*****

      Очередной неудачный осенний банкет.       Жану не нравятся ни запах табачного дыма, ни вред, который приносит курение. Но ещё больше не нравятся игроки из «Уайт-Ридж» и их слишком болтливый вратарь, поэтому Жан стоически терпит сигарету в руке капитана, сжимая и разжимая пальцы. Второй бы удар точно пришёлся по челюсти Коннорса, но Жан обещал поддерживать имидж «Троянцев».       Короткая пауза на передышку заканчивается вместе с тлеющей сигаретой, ещё две минуты, и они снова вернутся в банкетный зал, к команде, к тренерам, к девочкам, но. Жану этих минут хватает.       Это ощущается словно искры бенгальских огней.       Совершенно не так, как зубы Грейсона или лезвия Рико.       Зарождается в рёбрах, вспыхивает, разгорается.       Колет спину под правой лопаткой.       Прорастает внутри, оплетая корнями все органы, давит на горло и скручивает межпозвоночные диски.       Это присутствие выглядит как издёвка над телом, как цифра «3» на скуле или неровно отросшие волосы с выдранным клоком.       Потому что Жан — только свита, и у него не должно быть души.       Жан чувствует, чувствует, чувствует. Это много, безмерно много, это нужно как-то переварить, и на ругань за сигарету совершенно не остаётся слов. Джереми больно. Словно в пруд, тысячу лет затянутый мутной ряской, бросили камень с влажным противным «плюх». Волны расходятся, идут по воде кругами, застревают в глазах тихим всплеском, незаметно вплетаются в голос солнечного капитана.       К горлу что-то подкатывает. Жан не уверен, но, кажется, это ощущение называется тошнота.       Джереми улыбается в камеры.       Джереми улыбается игрокам из другой команды.       Джереми за белоснежной улыбкой скрывает осколки прошлого.       Джереми отпускает ближе к концу банкета, но, по мнению Жана, он всё равно странно себя ощущает. Для Жана любая эмоция странная, хорошая или плохая — каждая яркая, с которой ещё не доводилось встречаться. Это не боль. Определённо что-то другое.       А сложно дышит Джереми из-за того, что поднимался с Жаном пешком на восьмой этаж.       Гостиничный номер просторный, с двумя кроватями, но для Жана просторно всё, что не давит чёрными стенами. Он проходится по помещению и закрывает на окнах жалюзи, пока Нокс моется в душе. Время позднее и сейчас нужно ложиться спать, верно же?       Но Джереми не торопится. Переодевается в свежую футболку и новые джинсы, надевает на голову кепку, накидывает куртку с огромным капюшоном. Прячет лицо за крупными солнечными очками.       — Никуда не ходи. — Жан закрывает проход своим телом. Нет, он не знает про Фейзера, про его дурные привычки, просто чувствует: капитана нельзя отпускать.       — Жан… — Джереми тихо вздыхает. — Ты просто не понимаешь. Пусти.       — Я всё понимаю, даже лучше необходимого. Останься. — Жан упускает момент, когда переходит с английского на французский, весь его мозг занят анализом ситуации. К этому не подобрать слов ни на одном из трёх языков, к состоянию, в котором находится Нокс.       Тянущее напряжение внизу живота, которое нужно физически снять.       Жан уверенно ловит капитана за подбородок, разворачивает голову к себе, стаскивает очки. За тонкими тёмными стёклами зрачки расплываются, будто в них капнули тушью. Жан плохо знает, что нужно делать, когда действительно хочешь поцеловать человека, а единственное, что лезет в голову — это «доверься инстинктам». И он целует. Лёгкое прикосновение губ, будто на пробу. Бережно обхватывает нижнюю, посасывает, изучает на вкус. Ловит горячий вздох Джереми, толкается языком глубже в рот, стаскивает с выкрашенной головы кепку, роняет её на пол. Туда же, на пол, летит куртка, сейчас совершенно ненужная, мешающая лезть под футболку руками.       Джереми застывает, не в силах пошевелиться, и тихо стонет в горячий рот, когда Жан жмётся к груди крепко-крепко, а прекрасные длинные пальцы скребут под правой лопаткой. Там чешется, жжёт, зудит. Вспыхивает фейерверками и успокаивается от касаний.       Жан теряется: почему оно так работает? Что следствие, а что причина?       Это инстинкт, разбуженный яркими вспышками, или…       Определённо, ему нравился Джереми раньше, этот факт даже заметил противный назойливый Дей.       Мысли крутятся, крутятся, крутятся и замирают, рассеиваясь под прикосновением губ где-то под мочкой уха. Жан напрягается. Но это не зубы, это мягко, приятно, тепло.       — Ты точно уверен? — голос Джереми на полтора тона ниже обычного, с предательской хрипотцой.       — Oui.       На одноместной кровати вдвоём разместиться чертовски сложно, но на это плевать, когда под тобой Жан Моро. Высокий, красивый, сложный, безумно мило стесняющийся в попытках зажать рот рукой. Там, под ладонью, рваные стоны и выдохи, непереводимый французский, вспухшие губы от бесчисленных поцелуев. Охренеть как красиво. Джереми устраивается поудобнее между согнутыми ногами Жана, задирает повыше футболку и оставляет дорожку из поцелуев от пресса и до пупка. Тонкая бледная кожа в крупных мурашках, а мятые шорты обтягивают крепкий стояк. Влажные капли пота теряются в волосах на висках, веки опущены, мелко подрагивают. И Жана выламывает в пояснице под новый гортанный стон, когда он толкается в руку Джереми, накрывшую член через ткань шорт и боксеров.       Это гораздо лучше, чем трахаться с Фейзером.       В коридоре в брошенной на пол куртке вибрирует телефон.       Руки у Жана совершенно другие: сильные, но без агрессии, без острой необходимости причинять боль. Забираются в светлые волосы, прочёсывают ногтями затылок, жадно сгребают пряди и ощутимо оттягивают у корней. Но приятно. Без перебора. И от этого натяжения волна удовольствия прокатывается по позвонкам.       — Жан? — Джереми поднимает голову, зрачки поплывшие, возбуждённые, лоб — с влажной испариной, но он не может позволить себе действовать дальше, не уточнив.       У Жана россыпь вспыхнувших точек переползает на грудь со спины.       — Да, продолжай.       Джереми ловит пальцами резинку шорт и боксеров, стаскивает одежду на бёдра, глубоко выдыхает, разглядывая напряжённый член. Да, Жан тоже был в душе, на его коже остался запах отельного шампуня. Крупная капля естественной влаги размазана по головке, и Джереми нетерпеливо накрывает её губами, пока не разучился дышать. Жан выгибается в пояснице так сильно, словно ещё чуть-чуть — и в позвонках безвозвратно хрустнет.       И как будто бы наплевать, если в отеле слишком тонкие стены.       Джереми плавно опускается головой на член. Двигается — для начала — медленно, не забывая обводить языком каждую напряжённую вену, утыкается носом в лобок. В уголках губ скапливается приятно тянущее напряжение, и скользить по поступившей слюне становится легче.       Жан теряется в собственных ощущениях, в сбитом загнанном пульсе в висках, в том, как это приятно, рефлекторно подаётся бёдрами вверх. Джереми ёрзает, потираясь о кровать пахом, и вид возбуждённого капитана распаляет сильнее.       В какой-то момент Джереми останавливается, примерно за пару секунд до оргазма, у него влажные губы, глаза.       — Если ты хочешь с проникновением, я готов. — Жан с трудом поднимает голову от подушки, и его голос откровенно дрожит.       — Нет, не сегодня. Для этого нужны подготовка и время, а я с собой вообще ничего не взял.       Джереми приподнимается, но только лишь для того, чтобы расстегнуть молнию джинсов и стащить их с задницы вместе с трусами. Наваливается, опёршись рукой рядом с подушкой, прижимается телом к телу, потирается членом о член. Громкий стук сердца можно услышать даже через футболку. Жан снова тянется к его губам, утягивает в поцелуй, полный страсти, жадно исследует языком рот капитана.       Не может насытиться, и кажется: этот жар в теле ничем невозможно унять.       Но Джереми знает, что надо делать: обхватывает оба члена рукой, плотно и крепко, насколько это возможно, пальцы влажно скользят вверх-вниз. Медленно и размашисто — для начала, но тут же срываются на быстрый ритм. Им хватает нескольких фрикций, нескольких быстрых движений, чтобы дойти до конца.       Новый заход в душевую — вымыть от семени животы.       Как же обидно, что в номере две отдельные кровати. Сейчас бы рядом лежать с солнечным капитаном, выводить пальцем узоры на широкой спине. Слушать его размеренное дыхание. Зарываться носом в волосы на висках. И созерцать, как золотистые фейерверки переливаются на спине.

*****

      На полу в кармане брошенной куртки лежит телефон. Он случайно вываливается, когда Жан тихо подходит и поднимает одежду, чтобы повесить не на стул. Жан никогда не трогает личные вещи и тем более не лезет в чужую жизнь без разрешения, но на экране всплывают крупные сообщения с «я устал тебя ждать». С адресом. С именем.       Жан понимает, кто это может быть.       Иван Фейзер. Защитник. Рост, вес, характеристики, номер, позиция — в голове тут же всплывает основная анкета игрока из команды соперников. Точно, тот самый. С экрана ноутбука, на котором Жан видел записанный матч.       Джереми мирно сопит на своей кровати, вытащив ногу из-под одеяла, но у «Воронов» в сутках гораздо больше часов.       Жан одевается неприметно. Тихо, он это умеет. И закрывает за собой дверь.       Он обещал поддерживать имидж «Троянцев» — но если никто не узнает, то ничего страшного, правда же?