Предел прочности

В последующие дни всё завертелось с какой-то бешеной скоростью. У Шейна не было ни единой свободной минуты, чтобы просто сесть, побыть наедине со своими мыслями и попытаться хоть как-то переварить происходящее. Тело и разум словно полностью онемели. Биопсию назначили уже через два дня после их тяжелого разговора с доктором Россом. Всё прошло быстро и буднично. Шейн неподвижно лежал на операционном столе, пока интервенционные радиологи колдовали вокруг него. Местная анестезия полностью лишила чувствительности нужную область, и под строгим контролем томографа длинная игла вошла глубоко в кость его таза. Он просто неподвижно смотрел в потолок, мысленно считая вдохи и выдохи и напоминая себе, что это — самая легкая часть пути. Его отпустили домой в тот же день. Но режим ожидания оказался куда страшнее самой процедуры. Сорок восемь часов растянулись в нечто неподъемное, липкое и деформированное. Время напрочь потеряло свой привычный ход. Шейн изо всех сил пытался занять себя — даже слишком усердно. Он упорно продолжал ездить на каток. Приезжал туда раньше всех, уезжал самым последним. Он общался с клубными тренерами по физподготовке, позволяя им свято верить в то, во что они и так верили: что у него просто обострилась старая травма бедра, и теперь ему требуются дни отдыха, снижение нагрузок и немного усиленной реабилитации. Ни у кого не возникло лишних вопросов. Он выходил на легкие раскатки, сохраняя на лице то самое привычное, предельно сконцентрированное выражение, с которым всегда появлялся на арене. Смеялся, когда этого требовала обстановка, отвечал, когда к нему обращались. Это казалось одновременно диким малодушием и крайней необходимостью. Он упрямо избегал оставаться один на один с Хейденом или Джей-Джеем, прекрасно понимая, что тогда на него обрушится лавина вопросов, к которым он внутренне еще абсолютно не готов. «Ничего не изменилось», — упрямо твердил он себе. Хотя на самом деле изменилось абсолютно всё. Когда раздался звонок, Шейн был дома. Доктор Росс не стал тянуть резину. — Результаты биопсии подтвердили наши опасения, — мягко произнес он. — Это саркома Юинга. Шейн медленно опустился на стул, сильнее прижимая трубку к уху и свободной ладонью намертво ухватившись за край кухонной столешницы. Первичный рак кости. Очаг в тазовой области. Опухоль агрессивная, но, как правило, хорошо поддающаяся химиотерапии. Росс терпеливо и подробно объяснял детали — как патоморфология выявила злокачественные мелкие круглые клетки, как генетическое исследование определило специфическую транслокацию, которая и сделала диагноз неопровержимым. Шейн молча слушал, в нужных местах коротко угукал, но не задал ни одного вопроса. Он и так прекрасно понимал, что всё это значит. Когда вызов завершился, в квартире воцарилась звенящая тишина — и Шейну вдруг стало очень одиноко. Он еще долго стоял посреди комнаты, бесцельно глядя перед собой и пытаясь свыкнуться со смыслом приговора, который пока еще казался чем-то нереальным, вымышленным. У тебя рак. На следующее утро он снова поехал на каток, просто потому что больше не знал, куда еще ему податься. Он старался не поднимать глаз, безмолвно делал свои упражнения по реабилитации и лениво переругивался с тренерами на отвлеченные темы. Это давало ему необходимую передышку, чтобы наконец решить, как произнести эти пугающие слова вслух. Илья улетел обратно в Бостон за день до того, как пришли результаты биопсии. Они оба прекрасно понимали, что ему нужно возвращаться к работе. И они оба изо всех сил делали вид, будто этот отъезд ничем не отличается от сотен предыдущих. Они строчили друг другу смс каждую свободную минуту, но вся эта переписка казалась какой-то поверхностной, блеклой и приглушенной. Поздно вечером Шейн наконец набрал его номер. — Пришли результаты, — тихо сказал он. На том конце провода повисла тяжелая пауза: — Так. И? — Всё подтвердилось, — выговорил Шейн. — Саркома Юинга. Снова заминка. На этот раз куда более долгая. — Мне так жаль… — выдохнул Илья. Они говорили недолго. В этом просто не было нужды. Они уже успели понять, что существуют вещи, которые слишком огромны и страшны, чтобы пытаться уместить их в телефонные разговоры. — Нам нужно рассказать остальным, — произнес Шейн ближе к концу беседы. — Да, — согласился Илья. — Но ты не будешь делать это один. Они составили план — четко, взвешенно и хладнокровно, словно это была очередная сложная логистическая задача, которую им во что бы то ни стало нужно решить вместе. Илья прилетит обратно всего на одну ночь. Окно в графике получалось крошечным, но этого должно было хватить. Хватить на то, чтобы просто встать с ним плечом к плечу. Шейн должен был поговорить с Хейденом. Пригласить его вместе с Джеки к себе. Но строго без детей. Шейн отчетливо понимал, что сейчас он физически не выдержит попытки объяснить, что такое рак, маленьким детям — особенно чужим. Джей-Джея тоже нужно позвать. У Ильи не было его номера, но он точно был у Хейдена. Шейну было невыносимо, до дрожи страшно сообщать обо всем родителям, но он пригласил и их тоже. От одной мысли, что ему придется вывалить это на них одновременно со своими друзьями, сердце Шейна болезненно сжималось от глухого чувства вины. Но альтернатива — рассказывать эту историю по нескольку раз, заново переживая этот ад с каждой новой группой близких — казалась еще более немыслимой пыткой. Нужно было покончить со всем за один раз. Когда все приготовления были завершены, Шейн остался сидеть на диване в полном одиночестве, бессильно сжимая телефон в руке. Это были его последние минуты тишины. Последние мгновения перед тем, как страшное слово «рак» раз и навсегда перечеркнет и перепишет их жизни. Прежде чем люди начнут смотреть на него совершенно другими, полными жалости глазами. Прежде чем хоккей перестанет быть тем главным, ради чего он существовал, и тем единственным, за что его вообще знали в этом мире. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

***

Шейн наивно полагал, что он полностью готов. Он столько раз прокручивал эти слова в своей голове, что почти убедил себя, будто он обычный врач, зачитывающий сухой медицинский отчет. Он твердил себе: если он сам будет сохранять ледяное спокойствие, то и все остальные не поддадутся панике. Ему казалось, что если преподнести эту информацию как официальный медицинский диагноз, а не как покаянную исповедь, он сможет пережить этот момент и не сломаться. Он жестоко ошибался. Они прибывали поодиночке. Первыми приехали Хейден и Джеки — тихие, осторожные. Они переступили порог, даже не сняв до конца пальто, словно на подсознательном уровне уже знали: сейчас прозвучит что-то непоправимо ужасное. Вскоре за ними появился Джей-Джей; его громогласное приветствие в дверях казалось нарочитым, вымученным и слишком уж натужно-оптимистичным. Затем пришли родители. Улыбка Юны мгновенно увяла, стоило ей только вглядеться в лицо сына. Ладонь Дэвида инстинктивно легла ей на поясницу, поддерживая и даря ей опору еще до того, как она сама поняла, насколько сильно в этом нуждается. Илья приехал самым последним. Его самолет приземлился буквально час назад, и он мчался из аэропорта так быстро, как только мог, втайне мечтая выкроить хотя бы несколько минут, чтобы побыть с Шейном наедине до того, как им придется разделить эту страшную новость со всем миром. В секунду, когда Шейн услышал, как снова открывается входная дверь, что-то в его груди наконец немного отпустило. Илья не стал ничего говорить при всех. Он просто пересек комнату и на мгновение прижался своим лбом к лбу Шейна — это был их короткий, глубоко интимный жест, словно они пытались украсть последнее мгновение прежней жизни перед тем, как всё окончательно рухнет. — Ты готов? — едва слышно выдохнул Илья. Шейн коротко кивнул. Все расселись в гостиной — там, где еще несколько недель назад стояла рождественская елка, наполнявшая этот дом совершенно иной, несоизмеримой радостью, от которой сейчас не осталось и следа. Шейн поднялся со своего места. В комнате моментально воцарилась гробовая тишина. — Я… — его голос предательски сорвался на первом же слове. Он судорожно откашлялся и попробовал снова: — Спасибо, что приехали. Никто не проронил ни звука. — Простите, что всё это выглядит так официально, не с глазу на глаз, — продолжил он, и слова начали сыпаться из него сплошным торопливым потоком, словно он до смерти боялся, что если сбавит темп, то просто не сможет договорить до конца. — Но у меня физически нет сил повторять это по нескольку раз. Юна тревожно нахмурилась: — Шейн… — Я тут разбирался с травмой бедра, — произнес он. — Об этой части вы все и так знали. Джеки медленно кивнула. Челюсти Хейдена судорожно сжались. — Но дело оказалось не только в травме, — выговорил Шейн. — Врачи провели дополнительные тесты. И… — Он осекся. Его рот открылся, закрылся, но нужное слово намертво застряло в горле. Рак. Это слово казалось слишком огромным, неподъемным, чтобы произнести его вслух. Шейн замер, не в силах выдавить из себя ни звука. Он беспомощно посмотрел на Илью. — Это рак, — мягко и отчетливо произнес Илья, сидевший рядом с ним. Юна издала звук, которого Шейн не слышал от нее никогда в жизни — резкий, надорванный, задушенный вскрик. Дэвид мгновенно побледнел, его дикий взгляд метнулся к лицу сына, словно он пытался примирить образ стоящего перед ним взрослого, сильного мужчины с тем, что он только что услышал. — Что значит «рак»? — спросила Юна, уже наполовину поднявшись со своего кресла. — С каких пор?! — Рак кости, — спокойно ответил Илья, беря удар на себя. — Очаг в тазу. — Когда вы об этом узнали? — потребовал ответа Дэвид. — Два дня назад, — автоматически отозвался Шейн, хотя ему казалось, будто за него отвечает кто-то чужой. — И ты нам ничего не сказал? — голос Юны задрожал, срываясь на плач. — Ты даже не заикнулся, что с тобой что-то не так! Шейн лишь беспомощно покачал головой: — Я просто не знал, как об этом сказать. Джей-Джей подался вперед, упершись локтями в колени: — Так, ладно. Ладно. Давайте притормозим. Что за разновидность? — Саркома Юинга, — ответил за него Илья. — Встречается редко, но опухоль чувствительна к лечению. — Какое именно лечение? — спросил Хейден; его голос звучал ровно, но в нем чувствовалось предельное, звенящее напряжение. — Сначала курс химиотерапии, — пояснил Илья. — Наша задача — максимально уменьшить опухоль, чтобы стала возможна операция. — Операция? — тихо, как эхо, повторила Джеки. У Шейна перехватило дыхание. Комната вокруг него словно накренилась и поплыла. — Тяжелая операция, — продолжал Илья. — Она спасет ему жизнь, но поставит крест на карьере. Шейн переводил взгляд с одного лица на другое, впитывая каждое слово Ильи. И именно в этот момент до него наконец дошел весь ужас происходящего. Глухое оцепенение, защищавшее его все эти дни, мгновенно испарилось, уступив место сокрушительной лавине диких, неуправляемых эмоций. Взгляд Шейна сузился до размеров узкого туннеля. Очертания комнаты размылись, поплыли пятнами. Сердце заколотилось в бешеном, паническом ритме, оглушительно и страшно стуча в самые барабанные перепонки. — Я ведь не знала, — снова запричитала Юна, раздавленная этой новостью. — Я понятия не имела, что тебе так больно. — Я был в порядке, — на полном автомате выдавил Шейн. — Я же играл. Дэвид резко вскочил на ноги, сделал пару шагов по комнате и замер: — Как, черт возьми, это могли проглядеть?! — Октябрьские снимки были чистыми, — терпеливо объяснял Илья. — Опухоль развивалась стремительно. — Но ты продолжал выходить на лед? — наседала Юна, и ее глаза лихорадочно блестели от слез. — Ты продолжал играть через силу?! Шейн открыл было рот, чтобы ответить, но из его горла не вылетело ни звука. Гул в комнате нарастал по экспоненте — вопросы накладывались на вопросы, чужой страх подпитывал чужую панику, закручиваясь в невыносимый вихрь. — Какие у нас сроки? — Она дала метастазы? — С ним всё будет хорошо?! Шейн больше не мог улавливать нить разговора. Он слишком резко поднялся на ноги, и его тут же накрыла волна дикого, удушливого головокружения. Дыхание стало частым, прерывистым и поверхностным; легкие наотрез отказывались раскрываться и вбирать в себя воздух. — Я не могу… — задохнулся он. — Мне нечем дышать. В ту же секунду всё вокруг замерло, и Илья оказался прямо перед ним. — Эй, — негромко, но властно произнес он, мертвой хваткой вцепившись пальцами в плечи Шейна, заземляя его и удерживая на плаву. — Посмотри на меня. Слышишь? Смотри на меня. Шейн физически не мог этого сделать. Ему казалось, что его грудная клетка проламывается внутрь под диким весом. — Мне кажется, я умираю, — задыхаясь, прохрипел Шейн. — Я теряю вообще всё. — Нет, — отрезал Илья, и его низкий, ровный голос подействовал как ледяной душ. — Ты здесь. Ты живой. Ты дышишь. Оставайся со мной. Илья аккуратно опустил его обратно на диван, а сам опустился перед ним на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он взял трясущиеся ладони Шейна и с силой прижал их к своей собственной груди. — Дыши вместе со мной, — скомандовал он. — Вдох. Медленно. Шейн попытался. Не получилось. Попробовал еще раз. — Хорошо, — тут же поддержал его Илья, ловя эту крошечную победу. — Молодец. Давай еще раз. В гостиной воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Никто не двигался. Никто не смел проронить ни звука. Юна беспомощно замерла в паре шагов от них, слезы градом катились по ее щекам. Дэвид крепко прижал ее к себе одной рукой, хотя его собственные глаза были влажными от подступивших слез. Дыхание Шейна судорожно прервалось, затем выровнялось, снова сбилось и наконец стало глубже. — Я не хочу проходить через это без тебя, — прошептал он, наконец-то встретившись взглядом с Ильей. — И не будешь, — без секунды колебаний ответил Илья. — Никогда в жизни. Шейн еще сильнее сжал его ладони, судорожно цепляясь за этот низкий, уверенный голос и за само физическое присутствие Ильи, как за единственный якорь в этом бушующем аду. Паника отступала медленно, неохотно, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и дикую, высасывающую все силы усталость. Когда Шейн наконец обессиленно подался вперед, уткнувшись лбом в плечо Ильи, тот крепко, до хруста обнял его обеими руками, буквально закрывая своим телом от всей остальной комнаты. — Простите, — едва слышно пробормотал Шейн куда-то в ткань его пуловера. — Простите меня. — Нет, — тихо, но твердо ответил Илья. — За такое не просят прощения, Шейн. Комната вокруг них продолжала хранить тяжелое, понимающее молчание. И именно в эту секунду Шейн осознал одну вещь с пугающей, кристальной ясностью. Он может потерять хоккей. Он может полностью потерять контроль над своей привычной жизнью. Он может даже потерять часть собственного тела на операционном столе. Но Илью он не потеряет никогда.

***

Руководство клуба стало финальной точкой в этом кошмарном турне с признаниями. Шейн попросил Хейдена поехать с ним — Илья снова улетел, да и никто в клубе всё равно не знал, что именно Илья был его главным и самым важным партнером в этой главной битве. Шейну позарез нужен был кто-то надежный и непоколебимый, и Хейден мгновенно понял, в чем заключается его роль. Пока они ехали к ледовой арене, оба почти всё время молчали. Монреаль за окном выглядел ровно так же, как и всегда — серый, промерзший, до боли знакомый. Было даже как-то обидно и дико, что этот мир вокруг не перевернулся, никак не изменился в ответ на то, как подло и жестоко Шейна предало собственное тело. Хейден припарковался и заглушил мотор. Он скосил взгляд на друга: — Ты как, в норме? Шейн кивнул. Это была чистая ложь, но сейчас она помогала держаться. Внутри арены всё казалось каким-то нереальным, сюрреалистичным. Он ходил по этим коридорам тысячи раз, абсолютно уверенный в своем праве находиться здесь. И вот теперь всему этому приходил конец. Их провели в конференц-зал, который Шейн знал как свои пять пальцев. Длинный стол. Стены нейтрального цвета. Аккуратные, нетронутые ряды бутылок с минеральной водой. В сборе были все: владелец клуба, генеральный менеджер, главный тренер, пара ассистентов. Люди, которых Шейн глубоко уважал. Люди, которые безоговорочно верили ему, полагались на него и вокруг которых строилась вся команда. Когда он вошел, они все как один поднялись со своих мест. И уже от одного этого уважительного жеста Шейн чуть было не расклеился прямо с порога. — Шейн, — произнес генменеджер, протягивая руку для рукопожатия. — Спасибо, что приехал. Шейн пожал ему руку и присел за стол. Хейден без лишних слов занял соседний стул. Повисла тяжелая, предвещающая что-то недоброе пауза. Шейн судорожно сглотнул и откашлялся: — Я скажу сразу, прямо как есть. Никто не перебивал. — Я тут лечил то, что мы все принимали за обычную травму бедра, — продолжил он. — Так вот, это не она. — Он почувствовал, как Хейден рядом едва заметно подался в его сторону, безмолвно поддерживая. — На этой неделе мне поставили диагноз: саркома Юинга. Рак кости. Очаг в тазу. В этих стенах слово «рак» прозвучало совершенно иначе. Комната мгновенно замерла, но никто не позволил себе бурных эмоций. Здесь сидели профессионалы, а спорт высших достижений — это прежде всего суровый бизнес. — Я незамедлительно начинаю лечение, — ровно произнес Шейн. — Сначала курс химиотерапии. Затем операция — тут всё будет зависеть от того, как организм отреагирует на химию. Главный тренер тяжело, медленно выдохнул: — Господи, Шейн… Генеральный менеджер коротко кивнул: — Мне безумно жаль. Правда. Шейн тяжело сглотнул: — В этом сезоне на лед я больше не выйду. Никто не стал спорить. Никто не пытался сгладить углы дежурными фразами. — И если смотреть правде в глаза, — добавил Шейн, и его голос всё-таки предательски дрогнул, несмотря на все попытки казаться кремнем, — на лед я не выйду больше вообще. Никогда. Владелец клуба подался вперед, упершись локтями в полированную поверхность стола: — Твое здоровье — это абсолютный приоритет, Шейн. Всегда. И для всех нас. Шейн кивнул, чувствуя, как глаза начинает немилосердно жечь: — Я знаю. Генменеджер опустил взгляд в свои рабочие записи, затем снова посмотрел на хоккеиста: — С точки зрения регламента лиги, мы немедленно переводим тебя в долгосрочный список травмированных. Все юридические нюансы с НХЛ мы возьмем на себя. Вся медицинская информация останется строго конфиденциальной, пока ты сам не решишь, что готов заявить об этом публично. — Спасибо, — тихо ответил Шейн. — Но я бы всё-таки предпочел сделать официальное заявление для прессы, — мягко добавил владелец. — Сам понимаешь, у журналистов и болельщиков возникнут вопросы. Твое отсутствие не останется незамеченным. — Да, я понимаю, — согласился Шейн. — Мы можем организовать полноценную пресс-конференцию, — предложил генменеджер. — Когда ты будешь внутренне готов. Торопить никто не станет, но, думаю, это важно сделать правильно. Шейн снова кивнул: — Только не сегодня. — Разумеется, не сегодня, — тут же поддержал тренер. — Возьми столько времени, сколько тебе нужно. — Он сделал паузу и добавил уже гораздо мягче, по-человечески: — Ты ничего нам не должен, Шейн. Но если ты захочешь оставаться на связи с командой, заходить в раздевалку, быть с парнями — мы организуем это в лучшем виде. Двери всегда открыты. — Я бы очень этого хотел, — признался Шейн. — Если, конечно, физически смогу. — Сможешь, — коротко и отрывисто отрезал генменеджер. Встреча завершилась быстро и эффективно. Всё прошло ровно так, как Шейн и ожидал — с должным сочувствием, но строго по-деловому. И от этого было ничуть не менее больно. Когда они уже поднялись, чтобы выйти, владелец клуба придержал его за плечо: — Ты отдал этой организации всего себя, Шейн. Сосредоточься на том, чтобы пройти через этот ад и выкарабкаться. Хоккей никуда не денется — будет он в твоей жизни или нет. В любом случае, ты сам как человек для нас куда важнее. Шейн лишь молча кивнул, понимая, что если откроет рот, то просто разрыдается. В коридоре вся тяжесть этого разговора навалилась на него одновременно, свинцовой плитой. Хейден не стал докучать расспросами. Он просто положил тяжелую ладонь Шейну на спину и уверенно направил его к выходу с арены. На улице ледяной воздух колюче обжег легкие. — Как же я, блядь, ненавидел этот момент, — наконец глухо признался Шейн. — Я знаю, — отозвался Хейден. — Ощущение такое… будто я сейчас со всеми заживо попрощался, — выговорил Шейн. Хейден крепко сжал его плечо: — Так и есть, друг. Ты попрощался. С одной из версий своей прежней жизни. Шейн обернулся и посмотрел на монументальное здание ледового дворца — на арену, которая когда-то дала ему абсолютно всё, а теперь так тихо, буднично и покорно его отпускала. И вот тут его окончательно прорвало. Он заплакал — тихо, не пряча лица, давая слезам свободно течь по щекам. Хейден тут же притянул своего лучшего друга к себе, крепко обняв и уткнув лицом в свое плечо — так, чтобы Шейн ни за что не заметил, что у него самого по лицу тоже текут слезы. Уже на подходе к машине Шейн достал из кармана телефон. Там уже висело сообщение от Ильи. «Как всё прошло?» Шейн набил ответ дрожащими, не слушающимися пальцами: «Вот теперь всё по-настоящему». Спустя всего пару секунд экран снова моргнул: «Я с тобой. До самого конца». Шейн закрыл глаза и привалился спиной к кузову автомобиля, оставаясь в этом положении гораздо дольше, чем требовалось. Главные слова были произнесены вслух. И теперь всё остальное неизбежно обрушится на него — независимо от того, готов он к этому или нет.