Предел прочности

Илья ненавидел тот факт, что его нет рядом. Эта ненависть ощущалась почти физически — она жила в его груди тяжелым, тупым давлением, которое не отпускало ни на секунду. Однажды в жизни он уже проходил через нечто подобное — через эту удушающую дистанцию, когда тяжело болел его отец. Но сейчас всё ощущалось совершенно иначе. Отца он уважал, но никогда не любил такой всепоглощающей любовью. Илья прекрасно понимал: если бы ему пришлось ухаживать за отцом, это неизбежно сопровождалось бы глухой обидой и раздражением. Порой это точно казалось бы ему неподъемным бременем. Но с Шейном… забота о Шейне казалась ему величайшей честью. Илья хотел быть теми самыми руками, которые будут крепко держать Шейна и не дадут ему упасть на этом страшном пути. Он хотел находиться прямо там, рядом с ним, сию же секунду, облегчая его боль любыми доступными способами. Сейчас Шейн был в Монреале. Наверняка уже стоял перед объективами десятков телекамер, готовясь произнести слова, которые раз и навсегда перекроят его судьбу. А сам Илья торчал в Бостоне, тренировался со своей командой, механически выполняя привычные до автоматизма упражнения и отчаянно делая вид, будто всё его существо не вибрирует от дикого, яростного желания бросить всё и сорваться на другой конец континента. Собственная злость служила ему топливом. Она помогала не сойти с ума и оставаться дееспособным. Он позволял этой злости до предела обострять его концентрацию на льду. Он выжигал её в тренажерном зале, вкладывал в жесткие стыки на тренировках и в тактические двусторонки, требовавшие предельной агрессии. Илья не позволял себе раскиснуть, не позволял дать трещину — по крайней мере, не сейчас. Он просто не имел на это права. Не тогда, когда текущий сезон по-прежнему каждый божий день требовал от него стопроцентной отдачи. Но под этой коркой ярости в его голове уже вовсю вырисовывался четкий план. Илья начал просчитывать его еще той ночью, когда Шейн озвучил ему окончательный диагноз. Он мысленно перебрал каждый оставшийся матч регулярного чемпионата, каждое трансферное окно, каждый возможный легальный способ досрочно выйти из этого сезона, перекраивая и тасуя эти варианты в своей черепной коробке. Он доиграет этот год. Он выполнит все свои обязательства перед клубом до последнего контракта. А затем он сделает каминг-аут. Окончательно. Публично. Без каких-либо извинений, оправданий и оглядок на общественное мнение. И плевать, согласится с этим Шейн или нет. И вовсе не потому, что Илья хотел перехватить контроль или потешить эго. Просто Илья наотрез отказывался вести эту войну из глубокого подполья. Он больше не собирался малодушно представляться окружающим просто «близким другом». Ему была жизненно необходима свобода — свобода беспрепятственно приходить в больничные палаты, садиться у постели Шейна и открыто, не понижая голоса, говорить персоналу: «Я его партнер». Ему нужно было право держать Шейна за руку, не просчитывая судорожно в уме, кто именно в эту секунду на них смотрит. Шейн будет в ярости от этой затеи. Шейн до безумия любил всё контролировать и свято оберегал свою приватность. Что ж, с этим Илья разберется позже. В тот день в тренажерном зале команды было шумнее, чем обычно. Из динамиков негромко, но навязчиво долбила музыка, этот ритм смешивался с глухим стуком бросаемых на пол штанговых блинов и шарканьем кроссовок по беговым дорожкам. На закрепленных под потолком телевизорах крутили нарезку лучших хоккейных моментов со вчерашних матчей. И вдруг, без какого-либо предупреждения, трансляция прервалась, и на экранах появилась до боли знакомая Илье трибуна для пресс-конференций. Монреаль. Прямой эфир. Сердце Ильи мгновенно ухнуло куда-то в район желудка. Кто-то из парней потянулся к пульту и сделал погромче: — Эй, мужики… это же вроде?.. В зале мгновенно воцарилась тишина — даже просить никого не пришлось. Экран крупным планом заполнило лицо Шейна. Он выглядел уставшим. Да что там, он выглядел абсолютно изнуренным. Он держался собранно, но теперь под этой безупречной броней отчетливо сквозило что-то пугающе хрупкое — что-то, что держалось исключительно на его природном, железобетонном упрямстве. Плечи Шейна были упрямо расправлены, лицо не выражало никаких эмоций. На нем было простое худи с логотипом «Вояджеров» — словно ему стало окончательно плевать на необходимость производить на кого-то впечатление строгими костюмами. Илья почувствовал, как у него перехватило дыхание. «Надо уйти», — промелькнула паническая мысль. Он не хотел видеть это вот так, вместе со всеми. Это было слишком личным. Слишком невыносимым. Но ноги словно приросли к полу. Шейн начал говорить. Голос звучал ровно, профессионально. Он поблагодарил руководство франшизы. Озвучил диагноз спокойно, без лишнего надрыва и театральных драм. Он произнес слова «саркома Юинга» так буднично, словно констатировал общеизвестный факт. Шейн говорил о предстоящем лечении, о примерных сроках, выражал благодарность и твердил, что сейчас полностью сосредоточен на собственном здоровье. Илья был искренне благодарен ему хотя бы за то, что это не звучало как прощальная речь спортсмена, уходящего на пенсию. Возможно, этот тяжелый момент еще наступит в будущем, но сейчас Шейн просто делился фактами, а не прощался с игрой насовсем. По крайней мере, Илья сможет быть рядом с ним, когда и если это время придет. Илья сжал кулаки с такой силой, что ногти до боли впились в ладони. Он люто ненавидел эти чертовы телекамеры за то, что они сейчас там. И еще сильнее он ненавидел самого себя за то, что его там нет. Он слегка отвернулся от экрана, с силой упершись ладонью в холодный металл стойки для гантелей, пытаясь зацепиться за эту реальность. Глаза предательски жгло; Илья судорожно моргал, намертво заклинив челюсть и не позволяя эмоциям прорваться наружу. Это был худший из возможных сценариев. Он не мог позволить себе разрыдаться на глазах у всей команды из-за мужчины, которого все эти парни еще десять лет назад единогласно записали в его злейшие враги. И тут — тихо, совершенно неожиданно — Илья заметил кое-что еще. Жизнь в спортзале не побежала своим чередом. Никто из хоккеистов не отпустил дурацкую, неловкую шуточку. Никто не сделал вид, будто это всего лишь очередная проходная новость в спортивной ленте. Никто не уставился в свой телефон и не повернулся обратно к тренажерам с равнодушным видом. Парень, стоявший у дальней стены, быстро вытер лицо тыльной стороной ладони, даже не пытаясь это скрыть. Другой тяжело опустился на скамью, упершись локтями в колени, и гипнотизировал экран таким взглядом, словно силой собственной концентрации пытался защитить Шейна на этой пресс-конференции. Это были их соперники. Жесткие конкуренты. Мужчины, которые годами размазывали Шейна по бортам, сквозь зубы материли его последними словами на льду и пытались измотать его смену за сменой… И сейчас им тоже было чертовски больно. Илья медленно оглядел зал, чувствуя, как сдавливает грудную клетку. Эта трагедия больше не принадлежала одному лишь Шейну. Она стала общей для всей лиги, для каждого мужчины в этой комнате, положившего жизнь на алтарь спорта, который в любую секунду мог быть жестоко вырван у них из рук. В это мгновение каждый из них отчетливо увидел на месте Шейна самого себя. Шейном восхищались абсолютно все. То, как он играл — умно, безжалостно, на сумасшедшей скорости и с сокрушительной эффективностью. То, как он держал себя — молчаливое лидерство, готовность брать на себя ответственность, колоссальное уважение к игре. Шейн был тем самым эталоном, по которому ты волей-неволей мерил самого себя, признавал ты это вслух или нет. Тот самый соперник, против которого ты ненавидел выходить на лед, но в глубине души отчаянно мечтал однажды оказаться с ним в одном звене. Когда Шейн отошел от микрофона и покинул трибуну, в зале Бостона по-прежнему стояла тишина. Никто не двигался. Никто не проронил ни слова. Когда в эфире начался предвзятый разбор аналитиков, их голоса показались настолько фальшивыми, бесцеремонными и неуместными, что кто-то из парней наконец просто выключил звук на телевизоре. Илья тяжело сглотнул. Он не был один на один с этим горем. Не так, как он панически боялся. И всё же… ни один из этих парней не сядет рядом с Шейном, когда погаснут софиты камер и сойдет первая волна адреналина. Никто из них не услышит, какая звенящая, удушающая тишина воцарится в его монреальской квартире, и не поймет, насколько оглушительно громкой эта тишина будет для него. Никого из них не будет рядом в этой долгой, изнурительной войне, которая ждет их впереди. Это было его место. Его законное право. И очень скоро он его заявит. Илья достал из кармана телефон и слегка дрожащими пальцами набил сообщение, которое до этого уже раз сто мысленно сформулировал в голове: «Я всё видел. Я так горжусь тобой». Ответ прилетел почти мгновенно: «Я ненавижу всё это». Илья прикрыл глаза, чувствуя, как узел в груди затягивается еще туже: «Я тоже. Но я еду. Скоро буду». Он снова поднял взгляд на потемневший экран, в котором теперь смутно отражался интерьер зала. Спортивные аналитики будут трепать языками всю ночь. Болельщики завалят соцсети словами поддержки. Лига еще долго будет ощущать тектонические круги от диагноза Шейна, масштабы которых сейчас никто даже не способен осознать. Но всё это не имело ровно никакого значения. Значение имело лишь то, что отныне весь мир знал: Шейн ведет бой с противником, который куда крупнее и страшнее хоккея. И Илья больше не собирался прятаться. Если этой битве суждено изменить вообще всё — а она изменит, без вариантов, — то Илья сделает всё, блядь, от него зависящее, чтобы эти изменения пошли в правильном направлении. Ради Шейна. Ради самого себя. И ради каждого игрока, который сейчас смотрит в экран и внезапно осознает, что они далеко не так бессмертны, как привыкли верить до этого. Это не конец. Это было началом чего-то, что ни один из них не планировал — но Илья намеревался встретить этот удар грудью. Чего бы это ни стоило.