Предел прочности

Порт Шейну установили во вторник. Он позволил родителям поехать с ним в клинику, просто потому что воевать с ними и переубеждать было куда энергозатратнее, чем молча позволить им окружить себя чрезмерной заботой. Юна порхала вокруг него всё утро, задавая одни и те же вопросы по два раза; ее глаза лихорадочно блестели от страха, который она отчаянно не умела держать в себе. Дэвид вел себя куда тише — он оставался тем самым привычным, надежным монолитом, каким был всегда. Они приехали из Оттавы всего на одну ночь, но мать очень быстро выторговала себе право остаться еще на несколько дней. Юна вовсю заговаривала о том, чтобы насовсем перебраться в Монреаль и быть поближе к госпиталю, но Дэвид вовремя почувствовал, что Шейну эта идея совсем не по душе. Шейн прекрасно знал, что Илья вот-вот вернется к нему на все летние каникулы. Он знал, что здесь, в Монреале, у него уже сформировалась своя надежная команда поддержки. И как бы сильно он ни любил родителей, от одной мысли, что они будут мозолить ему глаза каждый божий день, становилось удушливо. Он не сомневался, что впереди наступят моменты, когда ему позарез понадобятся материнская забота и нежность, но сейчас он больше всего на свете боялся потерять в этой битве остатки своего мужского достоинства и независимости. В конце концов, он был тридцатилетним взрослым мужчиной. Одно дело — позволять им вмешиваться в его хоккейную карьеру, и совсем другое — отдавать под контроль собственную жизнь. Сама процедура установки прошла быстро. Местная анестезия сработала отлично: боли не было, только сильное давление. Странное, неприятное ощущение потягивания чуть ниже ключицы, от которого к горлу подкатывала легкая тошнота, хотя физически ему не было больно. Когда всё закончилось, Шейн еще какое-то время просто лежал на кушетке, тупо уставившись в потолочную плитку и пытаясь примирить в своей голове этот крошечный бугорок под кожей с тем колоссальным ужасом, который этот бугорок символизировал. К концу недели Шейну начало казаться, будто всё вокруг происходит одновременно слишком быстро и невыносимо, до скрежета зубовного медленно. Первый день химиотерапии наступил как-то внезапно. Шейн сидел на пассажирском сиденье, пока Дэвид вел машину сквозь еще наполовину спящий город; его плотное худи было застегнуто до самого подбородка, словно боевая броня. Грудь в месте установки порта едва заметно поднывала — это была новая, непривычная и очень чужеродная для его тела легкая боль. Вот теперь всё стало окончательно реально. Доктор Росс встретил их прямо на пороге онкологического отделения. Выглядел он точно так же, как и в их первую встречу — спокойный, абсолютно невозмутимый, в простом пуловере вместо белого халата. Казалось, он намеренно отказывался от официального медицинского вида, чтобы хоть как-то смягчить атмосферу и не превращать этот кабинет в комнату пыток. — Первые дни могут казаться чересчур тяжелыми, — произнес Росс, когда они устроились в небольшом частном боксе. — Задавайте столько вопросов, сколько посчитаете нужным. Если почувствуете, что так будет легче — смело зовите сюда друзей, пусть сидят с вами. И закрывайте глаза и отдыхайте всякий раз, когда ваше тело будет этого требовать. Шейн коротко кивнул, плотно сжав челюсти. Росс начал медленно вводить их в курс дела, шаг за шагом. Он вслух перечислял названия препаратов — так, словно Шейн был способен с ходу выговорить хотя бы одно из них, не говоря уже о том, чтобы осознать, что именно эти химикаты сейчас сделают с его организмом. Информации и правда было с избытком, разум уже начинал закипать. Шейн долго, не отрываясь, гипнотизировал взглядом инфузионный насос капельницы, после чего наконец перевел тяжелый взор на Росса. — Ладно, — тихо произнес он. — Мне нужно, чтобы вы объяснили, как теперь на самом деле будет выглядеть моя повседневная жизнь. Росс понимающе кивнул и пододвинул стул поближе, садясь напротив него, чтобы не нависать сверху: — Отличный вопрос, Шейн. — Выкладывайте всё как есть, — добавил хоккеист. — Мне нужна максимальная прямота. Без прикрас. Росс едва заметно улыбнулся: — Хорошо. — Он переплел пальцы рук. — Мы лечим саркому Юинга путем чередования циклов химиотерапии. Две совершенно разные комбинации препаратов. Мы будем постоянно переключаться с одной на другую. — С какой периодичностью? — спросил Шейн. — Каждые две недели, — ответил Росс. — При условии, что показатели крови и твой организм будут позволять это делать. Шейн удивленно моргнул: — Звучит как… как-то слишком часто. — Так и есть, — согласился Росс. — Но на это есть веская причина. Мы не даем твоему организму времени полностью восстановиться, чтобы наносить по опухоли удар за ударом, не позволяя ей опомниться. Шейн медленно кивнул: — Ладно. Понял. — Первый цикл, — продолжил Росс, — проходит преимущественно амбулаторно. Ты приезжаешь к нам на один долгий день — иногда на два. Это комбинация винкристина, доксорубицина и циклофосфамида. «Ага, эти названия я точно в жизни не запомню», — мысленно резюмировал Шейн. — И после этого я еду домой? — уточнил он вслух. — Да, — подтвердил доктор. — В этот день ты будешь чувствовать себя вполне сносно. Возможно, даже на следующий день тоже. Шейн скептически хмыкнул: — Что-то мне слабо в это верится. Росс мягко добавил: — С третьего по пятый день обычно становится заметно хуже. Накатит дикая, свинцовая усталость. Начнется тошнота. Мысли будут путаться, как в тумане. Ощущение будет такое, словно тебя переехал грузовик, которого ты в упор не видел. Шейн молча переварил эту информацию: — А что со вторым циклом? Росс тяжело выдохнул: — А вот тут уже придется полежать в стационаре. Челюсти Шейна привычно сжались: — И насколько долго? — Пять дней, — ответил Росс. — Ифосфамид и этопозид. Тебе придется оставаться в палате под круглосуточным наблюдением, чтобы мы могли вливать в тебя огромные объемы жидкости, защищать твои почки и постоянно мониторить анализы. — То есть каждые две недели я буду временно переезжать в больницу? — подытожил Шейн. — Именно так, — ответил Росс. — Зато потом у тебя будет примерно неделя дома, прежде чем мы запустим этот круг заново. Шейн откинулся на спинку кресла: — И сколько это дерьмо будет продолжаться? Росс не стал юлить: — Примерно двенадцать-четырнадцать недель. После этого мы сделаем контрольные снимки и оценим перспективы операции. Три месяца. Шейн на секунду прикрыл глаза. — И каково мне будет всё это время? — спросил он. — Насколько хреново всё станет на самом деле? Росс ответил со всей возможной честностью: — Будут хорошие дни, будут и плохие. Но по мере продвижения вперед хороших дней будет становиться всё меньше. Шейн кивнул: — Волосы? — Да, — подтвердил Росс. — Скорее всего, полетят уже после первых нескольких курсов. Шейн издал короткий, тихий смешок: — Шикарно. — Твоя иммунная система будет выжжена практически в ноль, — продолжал Росс. — Придется соблюдать предельную осторожность. Любое малейшее повышение температуры отныне приравнивается к чрезвычайной ситуации. Сразу к нам. — Я понял. Вариант «перетерпеть на ногах» больше не прокатит, — резюмировал Шейн. — Нет, — твердо отрезал Росс. — Категорически нет. Шейн скосил взгляд на свою грудь, где под худи прятался порт: — А боли? — Возможны сильные вспышки боли, — не стал скрывать Росс. — Это нормально, когда опухоль начинает реагировать на лечение. Но мы будем купировать это максимально агрессивно. — А что с головой? — спросил Шейн уже гораздо тише. Росс встретил его взгляд: — Химия очень жестко бьет по психике, Шейн. И эмоционально, и когнитивно. Ты можешь почувствовать абсолютное, тупое равнодушие ко всему. Или, наоборот, панику. Или начнешь впадать в ярость буквально на ровном месте, без всякой причины. Шейн невесело усмехнулся: — Знаете, а вот это мне уже как-то даже знакомо. Росс грустно улыбнулся: — Это не потому, что ты сломался или дал слабину как личность. Это просто чистая биология. Твоя нервная система будет под ударом. Шейн замолчал, укладывая всё это в голове. — А что насчет операции? — спросил он наконец. — Если опухоль уменьшится так, как мы рассчитываем, — пояснил Росс, — мы сделаем паузу в химии. Проведем операцию. А после нее — снова вернемся к капельницам. — И сколько еще потом? — глухо спросил Шейн. — Еще несколько месяцев, — ответил Росс. — Нам нужно будет полностью зачистить организм от возможных микроскопических остатков клеток. Плечи Шейна бессильно опустились: — Значит… в общей сложности это займет минимум год. Росс молча кивнул: — Примерно так. — Доктор слегка подался вперед. — Но я хочу, чтобы ты сейчас услышал главную вещь, Шейн. Хоккеист поднял на него глаза. — Я и вся твоя медицинская бригада всегда будем действовать исключительно в твоих интересах, — твердо произнес Росс. — Сейчас вокруг тебя появится огромное количество новых людей, и каждый из них встанет за тебя горой. Всё, что требуется от тебя — просто приходить сюда и бороться. Шейн медленно, шумно выдохнул: — Это я могу. Это мне по силам. — Я знаю, — кивнул Росс. — Собери вокруг себя своих людей и не стесняйся просить о помощи, когда она тебе понадобится. Это единственный рабочий способ пройти через этот ад и выжить. Шейн мимолетно взглянул на экран телефона, где на самой верхней строчке в списке диалогов по-прежнему светилось имя Ильи. — Обязательно, — тихо пообещал он. Росс поднялся со своего стула: — Двигаемся строго по одному циклу за раз, — произнес он на прощание. — Только так мы со всем этим справимся. Шейн кивнул. Концепция «один цикл за раз» еще как-то укладывалась в его сознании и выглядела выполнимой. Всё, что выходило за эти рамки, казалось неподъемной, пугающей бездной. Буквально через минуту в боксе появился медбрат. Он громко хлопнул в ладоши, словно эффектно выходил на театральные подмостки. — Ну что ж! — весело и звонко провозгласил он. — Если у нас сегодня первый день «химии», значит, мы с вами очень скоро станем лучшими друзьями! Шейн удивленно моргнул. Перед ним стоял высокий, безупречно ухоженный мужчина. Его медицинский костюм выглядел слишком стильно и явно был сшит на заказ, сильно отличаясь от стандартной больничной формы. Его голос так и лучился искренним теплом и легким юмором. Этот человек был настолько ярким, живым и энергичным, что совершенно не вписывался в серую, гнетущую атмосферу онкологического отделения. — Меня зовут Марко, — представился он. — И сегодня я буду вашим медбратом. А также, скорее всего, вашей официальной живой пушистой группой психологической поддержки на многие недели вперед. Юна против воли издала короткий, слабый смешок. Шейн к этому моменту уже почти забыл, что мать вообще находится с ним в одной комнате. Марко широко улыбнулся: — Моя главная специализация — это отборный сарказм, вкусные ништяки и жесткий контроль за тем, чтобы взрослые половозрелые мужики не строили из себя железных дровосеков и не делали вид, будто они в полном порядке, когда им на самом деле хреново. Шейн невольно улыбнулся в ответ. Этот Марко ему определенно нравился. Медбрат тем временем принялся за работу — его движения были выверенными и чертовски эффективными. Он быстро измерил Шейну давление и пульс, попутно четко комментируя каждое свое действие: — Так, это у нас премедикация, — произнес он, демонстрируя шприц. — Вот эта штука поможет нам справиться с тошнотой. Эта — подстрахует от возможных аллергических реакций. А вот эта — сделает так, чтобы твой организм прямо сейчас не устроил нам тут полномасштабную революцию с баррикадами. — Звучит обнадеживающе, — пробормотал Шейн. Марко заговорщически подмигнул ему: — Комфорт пациента — мой личный бренд, дорогуша. Когда пришло время подключаться непосредственно к порту, Марко на секунду замер. — Первый прокол — это всегда максимально странное ощущение, — мягко и предупреждающе произнес он, глядя Шейну в глаза. — Сделай для меня глубокий вдох. Шейн кивнул, снова уставившись взглядом в потолок. Ощущение сильного давления. Короткий укол. И тишина. — Ну вот и всё, — констатировал Марко. — Официально подключен к сети. Инфузионный насос капельницы тихонько зажужжал, отсчитывая первые капли лекарства. Шейн долго, не отрываясь, наблюдал за этим процессом. В какой-то момент его телефон завибрировал — входящий вызов по FaceTime. Илья. — Привет, — постарался как можно более буднично произнести Шейн. Лицо Ильи мгновенно заполнило весь экран. Он сидел у себя дома в Бостоне. Шейн поймал себя на мысли: когда теперь он сам снова увидит этот дом? Да и увидит ли вообще? Перелеты сейчас были для него не лучшим вариантом, а Илья, слава богу, уже совсем скоро должен был окончательно перебраться к нему. — Как же я ненавижу то, что на этом стуле рядом с тобой сейчас сижу не я, — глухо произнес Илья. Шейн тихонько рассмеялся: — Я тоже. Но ты у нас парень крепкий, куда сильнее меня. — Я вообще-то имел в виду стул для поддержки, дуралей. Хотя, если бы я мог, я бы не задумываясь поменялся с тобой местами. Марко мельком глянул на экран, и его глаза тут же восторженно округлились: — О-о-оу, — приглушенно протянул он. — А он милашка. Шейн прыснул вопреки собственному тяжелому состоянию. — Это Марко, — пояснил он Илье. — Он самопровозгласился моей личной сиделкой для эмоциональной разгрузки. — Отлично, — одобрил Илья. — Утверждаю кандидатуру. Марко заглянул в камеру ровно настолько, чтобы попасть в кадр: — Передай ему, чтобы он ел. И чтобы пил воду. И скажи ему, что за глупое упрямство и попытки строить из себя героя здесь дополнительных баллов не начисляют. Илья едва заметно улыбнулся: — Я пытаюсь вдолбить ему это с самого первого дня. Они тихо переговаривались обо всем на свете, пока химия медленно капля за каплей просачивалась в кровоток Шейна. Говорили о каких-то сущих пустяках. Обо всем подряд. О том, как странно и дико делать первый шаг в подобное испытание. Когда звонок завершился, Шейн обессиленно откинулся назад — дикая, высасывающая все соки усталость уже вовсю въедалась в его кости. Марко заботливо поправил на нем плед: — В самый первый день главная задача — просто явиться сюда. И ты с ней справился. Шейн закрыл глаза. Впервые с момента оглашения диагноза он позволил себе всерьез задуматься о том, какой отныне будет его жизнь. Он думал о людях, которые его окружают, и о каком-то странном, непривычном уюте от осознания того, что о тебе заботятся. Просто так. Без каких-либо условий. Первый цикл завершился в точности так, как и предсказывал доктор Росс — сокрушительной, свинцовой усталостью, которая пустила корни в тело Шейна, казалось, навечно. К моменту, когда до капли опустел последний физраствор, его собственные руки и ноги ощущались чужими, тяжелыми и бесконечно далекими, словно принадлежали какому-то другому человеку. Марко с привычной ловкостью отключил систему, аккуратно заклеил порт пластырем и тепло улыбнулся, будто всё происходящее было самым обычным делом на свете. — Ты отлично держался, — похвалил Марко. — Просто образцово-показательный пациент. Шейн лишь вяло кивнул — у него физически не было сил спорить по поводу определений. Возвращение домой казалось чем-то сюрреалистичным. Окружающий мир продолжал жить своей обычной, суетливой жизнью, в то время как с самим Шейном только что произошло нечто тектоническое, разломившее его реальность надвое. За рулем снова сидел Дэвид — сосредоточенный, молчаливый и внимательный. Юна то и дело оборачивалась с переднего сиденья, словно панически боялась, что если она отвернется хоть на секунду, ее сын просто испарится. Шейн сидел, прикрыв глаза от изнеможения. Вдруг он почувствовал, как на его предплечье легла тяжелая, теплая ладонь. Он приоткрыл глаза и посмотрел на отца: Дэвид упорно смотрел на дорогу прямо перед собой, а в его глазах стояли слезы. Шейн, если честно, до этого момента особо не задумывался, как его родители перенесут весь этот кошмар. Он сознательно не позволял себе об этом думать. Он прекрасно понимал, что его собственный внутренний ресурс выжжен дотла, и он просто физически не сможет тащить на себе еще и их родительское горе. Но глядя на отца прямо сейчас, Шейн отчетливо увидел всю ту невыносимую боль, что разрывала мужчину изнутри. С этим сиденьем у него было связано столько общих воспоминаний: отец вез его на каток в неурочные часы, сквозь метели, через разные провинции и границы стран, когда Шейн был еще мальчишкой. Дэвид наверняка и в самом страшном сне не мог представить, что однажды им придется пережить вот такую совместную поездку. И в эту секунду Шейн четко осознал: отцу просто жизненно необходимо было дотронуться до своего мальчика. Почувствовать, что его ребенок здесь, рядом, живой. На следующее утро родители всё еще медлили с отъездом. Юна безостановочно шуршала на кухне, зачем-то перебирая и перекладывая кухонные ящики, которые в этом совершенно не нуждались. Дэвид стоял у окна, скрестив руки на груди, и хмуро гипнотизировал взглядом улицу, словно этот серый монреальский асфальт мог дать ему ответы, которых у него не было. — Вам не обязательно оставаться, — мягко произнес Шейн. — Я правда в порядке. Юна резко развернулась к нему: — Мы можем остаться, Шейн. Нам не трудно. — Я знаю, — ответил он. — Но я хочу, чтобы вы ехали домой. Ее глаза тут же наполнились слезами: — Мне невыносимо оставлять тебя в таком состоянии. — Я здесь не один, — напомнил ей Шейн. — И мне нужно учиться справляться самому. Это будет долгая, затяжная война, мам. Вы же не сможете прожить у меня в квартире весь этот год. В разговор мягко вмешался Дэвид, приобняв жену за плечи: — Мы вернемся, Юна, — тихо произнес он. — Очень скоро. Перед уходом Юна поцеловала Шейна в лоб — так нежно и трепетно, словно ему снова было девять лет, а не тридцать. — Позвони мне в ту же секунду, если почувствуешь, что что-то идет не так, — строго предупредила она. — Обещаю. Они уехали со скрипом и явной неохотой, но перед этим Юна умудрилась вывалить на кухонную стойку такое количество медицинских брошюр и памяток, будто она лично ограбила все информационные стенды в госпитале. Шейн, конечно же, не собирался их читать. Кроме того, прямо перед выходом за дверь она успела втихаря оплатить ему еженедельный клининг и сервис по доставке готовой еды. Мать всегда найдет способ опекать своего ребенка, даже если будет находиться за сотни километров. Чуть позже телефон снова ожил. Хейден: «Как ты там? Держишься?» Шейн едва заметно улыбнулся, набивая ответ: «Выжат как лимон. Но я уже дома». Пауза затянулась на пару минут, затем: Хейден: «Хочешь, приедем посидеть с тобой?» Шейн заколебался лишь на долю секунды. «Да, давай. Можете даже мелких с собой взять, если хочешь». Ответ прилетел мгновенно: Хейден: «Ты уверен?» «Я хочу провести время с ними сейчас, — быстро напечатал Шейн. — Пока я еще чувствую себя самим собой». Вечером они ввалились в его квартиру, напоминая маленький, но абсолютно неуправляемый контролируемый взрыв. Первой вошла Джеки, у которой руки были доверху забиты пакетами с продуктами. Следом за ней протиснулся Хейден, который удерживал на одной руке малышку Эмбер, застенчиво прижимавшуюся к его плечу, и одновременно пытался утихомирить Руби и Эмму — те наперебой и на повышенных тонах спорили, чья была очередь звонить в дверной звонок. Замыкал это шествие Артур, излучавший свое привычное стоическое спокойствие. Квартира мгновенно наполнилась оглушительным шумом. Этот хаос, детский смех и топот ног ощущались невероятно правильно — это было то самое до боли знакомое, родное тепло. Шейн с головой и с огромной благодарностью погрузился в эту атмосферу. Он достал из шкафа большую коробку с пазлами и игрушками, которую специально держал для тех дней, когда дети приезжали к нему в гости. Сил хватило даже на то, чтобы улечься вместе с ними прямо на ковер и немного поиграть. Он помогал Эмме собирать мозаику, в какой-то момент поймав себя на том, что делает за нее добрую половину работы — внутренний перфекционист Шейна отчаянно страдал из-за того, что ребенок стыковал детальки слишком медленно и неэффективно на его вкус. Артур по привычке начал лазить по нему, как по шведской стенке, и Шейн безропотно позволял ему это делать, прекрасно понимая, что лафа может скоро закончиться и такие безоблачные дни теперь на вес золота. Он действительно до безумия любил детей Хейдена и Джеки. Они были для него полноценной семьей. Шейн мог честно признаться самому себе: в каком-то смысле после получения точного диагноза его телу стало даже легче. Врачи смогли подобрать ему правильный коктейль из обезболивающих препаратов, который справлялся с болью в тазу куда эффективнее, чем все припарки клубных физиотерапевтов. В сочетании с полным покоем и отсутствием ледовых нагрузок это помогло утихомирить симптомы настолько, что он мог вполне комфортно возиться на полу с малышней. Он лишь гадал, как долго продлится это затишье. Он знал, что боль вернется, просто в каком-то другом обличии. Джеки тем временем накрыла на стол — простая, домашняя и очень уютная еда. Горячий суп, свежий хлеб, запеканка, которую Шейн, как он заранее знал, ни за что не сможет доесть до конца. Тем не менее, он лениво ковырял вилкой в тарелке: аппетит был притуплен, но его остатков хватило, чтобы составить компании видимость трапезы. Его это совершенно не напрягало. Сразу после ужина дикая усталость накрыла его одновременно, без предупреждения. — Я, пожалуй, прилягу ненадолго, — произнес Шейн, медленно поднимаясь из-за стола. — На кровать или здесь? — тут же уточнил Хейден. — На диван, — ответил Шейн. — Вы не уходите, сидите. Хейден расценил это именно так, как и следовало — как прямое приглашение остаться. Шейн никогда в жизни не попросил бы об этом прямым текстом, гордость бы не позволила, но Хейден слишком хорошо знал своего лучшего друга, чтобы безошибочно определять моменты, когда нужно остаться плечом к плечу, а когда — тихо испариться. Он спинным мозгом чувствовал, что Шейн сейчас панически боится остаться один. Поэтому они остались. Они включили какой-то мультфильм — яркий, громкий и достаточно динамичный, чтобы намертво приковать к экрану внимание детей. Шейн вытянулся во весь рост на диване, и Хейден привычным движением набросил на него плед, висевший на спинке кресла. Джеки покачала на руках уже засыпающую Эмбер: — Тяжелая становится, — вполголоса заметила она. Шейн скосил взгляд в их сторону. Щечки Эмбер порозовели от сна, ее крошечный кулачок уткнулся в ключицу матери. — Давай ее сюда, — негромко попросил Шейн. Джеки удивленно улыбнулась: — Ты уверен? Шейн легонько похлопал себя по груди: — Укладывай прямо на меня. Только положи ее головку вот с этой стороны, чтобы она случайно не надавила мне на порт. Джеки на секунду замялась, а затем максимально бережно и аккуратно опустила дочку ему на грудь. Шейн инстинктивно, на автомате поправил края пледа, мягко уложив свободную ладонь малышке на спину. Девочка сладко вздохнула во сне, поудобнее устроилась на его груди, уткнувшись животиком в его футболку, и затихла. Были времена, когда Шейн вообще дико боялся даже близко подходить к младенцам. Он был единственным ребенком в семье, у него не было младших братьев, сестер или каких-то маленьких племянников в детстве. Но по мере того как он взрослел, а его партнеры по команде один за другим обзаводились потомством, Шейн постепенно оттаял. Эти дети казались ему естественным продолжением его близких друзей, и он искренне к ним привязался. А еще он слишком хорошо знал, с какой пугающей скоростью летит время. Он помнил Хейдена еще до того, как тот стал отцом, затем наблюдал, как этот парень явил миру четырех маленьких человечков, а потом эти человечки начали расти с такой скоростью, которую Шейн даже не успевал осознавать. Время вообще штука странная. Он прекрасно знал, как стремительно может пролететь целый год. Знал, что не успеет он оглянуться, как этот сопящий на его груди кулёк превратится в смышленого карапуза. И в то же время этот наступающий год его собственной жизни казался ему пугающе неопределенным — испытанием, которое по ощущениям вполне могло растянуться на целую вечность. Он буквально впитывал в себя этот момент, наслаждаясь теплом крошечной жизни, лежащей на его груди. Эмбер не знала в этом мире ничего, кроме безграничной любви и чистой радости, и Шейну до безумия хотелось украсть хотя бы крошечную частичку этой святой детской невинности. — Какая она теплая… — едва слышно пробормотал Шейн. — Ты как, в порядке? — тихо спросил Хейден с соседнего кресла. — Да, — отозвался Шейн. — Правда, всё хорошо. Мультфильм продолжал идти, баюкая его наплывающими звуками голосов и музыки. Веки Шейна налились свинцом; мерное дыхание Эмбер на его груди и уютный шум большой семьи заземлили его так, как не удавалось еще ни одному лекарству. Он заснул сам того не замечая. На другом конце комнаты Хейден еще долго и молча наблюдал за этой картиной: его маленькая дочь, безмятежно раскинувшаяся на груди Шейна, и лицо его лучшего друга — впервые за долгое время такое мягкое, расслабленное и абсолютно беззащитное во сне. Хейден аккуратно достал из кармана телефон и сделал быстрый снимок. Спустя минуту эта фотография уже летела в Бостон. Хейден: «Глянь на этих милах. Мелкие ушатали его куда быстрее, чем вся эта ваша химия… Но вообще он держится гораздо лучше, чем я ожидал». Ответ от Ильи прилетел практически мгновенно: Илья: «Спасибо, что ты рядом с ним, Хейден. Спасибо тебе». Хейден убрал телефон и снова посмотрел на спящего Шейна, который в этот момент оставался всё тем же привычным, прежним Шейном. И Хейден был искренне благодарен судьбе хотя бы за это затишье. По крайней мере, на сегодняшний вечер.