Предел прочности

На дворе стоял конец февраля, и Илья ловил себя на мысли, что еще никогда в жизни не чувствовал себя настолько оторванным от собственной реальности. Последние два месяца пронеслись каким-то безумным, смазанным вихрем, и у него не было ни единой секунды, чтобы просто вынырнуть на поверхность и перевести дух. Регулярный чемпионат катился дальше, словно вообще ничего не случилось: матчи громоздились один на другой, турнирная таблица ожесточенно уплотнялась, и теперь каждая смена на льду казалась вдвое важнее предыдущей. В игре Илья был безупречен — максимально собран, результативен, он делал ровно то, чего от него требовал тренерский штаб. Ни у кого в клубе не возникало вопросов к его концентрации. Никто из них не видел, как его мысли посреди матча то и дело соскальзывали в сторону, упрямо улетая в другой город, к другой постели, к совершенно чужой и страшной войне. Ни одна живая душа в «Медведях» не представляла, какую свинцовую тяжесть он тащит на своих плечах. Разумеется, парни знали, что Шейн болен. Об этом знали вообще все — та монреальская пресс-конференция позаботилась о максимальной огласке. Но просто знать о существовании чужой беды — совсем не то же самое, что проживать её изнутри. Они не чувствовали этого постоянного, зудящего под кожей страха. Они не просыпались по утрам, судорожно подсчитывая дни между курсами терапии Шейна, между короткими визитами и редкими прикосновениями. Руководство лиги коллективно решило выразить Шейну поддержку, и теперь на игровых свитерах всех команд красовалась небольшая нашивка прямо над сердцем. «24». Вот и всё. Просто игровой номер, призванный показать, что мысли и молитвы хоккейного сообщества сейчас с ним. Клубы также перевели крупные пожертвования в различные фонды изучения рака от имени Шейна и призвали болельщиков последовать их примеру. Болезнь Шейна уже успела оставить огромный след в спортивном мире. Илья не сомневался, что в глубине души Шейн испытывал за это искреннюю благодарность. Наверное, это чертовски приятно — чувствовать, что тебя так любят и уважают. Но для самого Ильи эта нашивка была лишь очередным болезненным, бьющим наотмашь напоминанием о том, где он сейчас обязан находиться. Ему не нужна была эта дурацкая цифра на груди; ему нужен был сам Шейн в его объятиях. Всё, чего он хотел — это иметь законное право сжимать его ладонь, целовать его веснушки и крепко держать, пока тот плачет. Но сейчас ему этого не дозволялось. Не теперь. Вместо этого у него была сраная нашивка на сраном игровом свитере, который ему уже, если честно, не хотелось даже надевать. За последние недели Илье удавалось повидаться с Шейном лишь урывками. Крошечные, вырванные с мясом островки времени в плотном графике между постоянными перелетами, играми и обязательствами, которые ни на секунду не ослабляли свою хватку. С самого начала лечения им ни разу не удалось провести вместе хотя бы два полных дня подряд. Не было ни единого шанса нащупать их новый общий ритм. Ни единого шанса просто побыть вдвоем, без этого дамоклова меча в виде неминуемого обратного билета, висящего над головой. Он был безумно благодарен за то, что сейчас у него в распоряжении оказались целых две ночи. Шейн специально попросил врачей немного сдвинуть график стационарного цикла на пару дней вперед, чтобы Илья успел прилететь. Доктор Росс со скрипом, но согласился, прекрасно понимая их личные обстоятельства и не привлекая к этому решению лишнего внимания со стороны. Они оба были готовы молиться на доктора Росса за эту его чуткость. Он явно обо всем догадывался и, судя по всему, искренне симпатизировал им обоим, но никогда не переступал невидимую черту профессиональной этики: не задавал лишних вопросов и не требовал никаких объяснений. Он был по-настоящему хорошим человеком. К этому моменту Илья уже окончательно запутался в собственных эмоциях. Раньше мысль о том, что у них с Шейном будут целых две совместные ночи, приводила его в дикий восторг. Две ночи означали прорву времени, чтобы изучить каждый сантиметр тел друг друга и переговорить обо всех тех вещах, которые они неделями бережно копили на задворках сознания, чтобы вывалить друг на друга при личной встрече. Теперь же Илья прилетел, но этот стационарный курс обещал стать для Шейна началом настоящего ада, и Илья прекрасно это понимал. Имел ли он вообще право радоваться предстоящей встрече? Должен ли он был с ужасом ждать этих дней? Ужаса он не чувствовал, но и куда приткнуть свои мысли и эмоции по поводу этих визитов, тоже решительно не знал. А еще он люто ненавидел само слово «визиты». Он не должен быть обычным гостем в жизни своего мужчины. Он должен был стать для него константой, незыблемой, монолитной опорой. И это осознание буквально убивало Илью изнутри. В памяти то и дело всплывали слова доктора Росса, сказанные им тогда в кабинете: — Амбулаторные циклы — это тяжело. Но стационар куда изнурительнее. Более длительное воздействие препаратов. Меньше времени на восстановление. Вы почувствуете это гораздо острее. Шейн тогда лишь спокойно кивнул — он всегда так делал, когда кто-то авторитетно объяснял ему, насколько сильную боль ему предстоит пережить. Но Илья в тех словах услышал совершенно иное: «На этот раз притвориться, что всё нормально, уже не получится». Он приземлился в Монреале в то самое утро, когда Шейна оформляли в палату. Два драгоценных выходных дня идеально совпали с началом пятидневного марафона капельниц. Этого было ничтожно мало, но всё же лучше, чем ничего. Он принял этот подарок судьбы как хрупкую вещь, которую панически боишься разбить, распаковывая слишком быстро. Больничная палата оказалась гораздо светлее, чем он себе представлял — чистый, блеклый дневной свет струился сквозь узкое окно, медицинские аппараты издавали мерный, негромкий гул. Стойки для капельниц теснились у самого изголовья кровати, на них уже покачивались заготовленные пакеты с растворами, оклеенные медицинскими бирками. Шейн полулежал, опираясь на подушки, в своем неизменном худи, слегка поджав под себя ноги, и лениво листал ленту в телефоне — с таким видом, словно всё происходящее было не смертельной болезнью, а всего лишь очередным досадным бытовым неудобством. — Всё-таки добрался, — произнес Шейн, поднимая на него взгляд. — Без вариантов, — ответил Илья. Илья пересек комнату, наклонился к нему и с силой прижался своим лбом к лбу Шейна. Знакомая, родная тяжесть этого жеста накрыла его с такой мощью, к которой он оказался внутренне не готов. Шейн выглядел неплохо. Да, он заметно побледнел по сравнению с их последней встречей, но это всё еще был его Шейн. Волосы у него уже начали потихоньку портиться и выпадать, но эту тему вслух никто не поднимал. Вместо этого Шейн теперь постоянно носил либо плотную вязаную шапку, либо накидывал на голову капюшон. В головных уборах он, надо признать, выглядел чертовски мило, но Илья втайне подумывал, не пора ли им просто взять машинку и сбрить всё наголо. Шейн едва заметно улыбнулся: — Ты выглядишь замученным каким-то. Илья тихонько хмыкнул: — Ну еще бы, у моего парня вообще-то рак, если ты вдруг забыл. Я, знаешь ли, тоже чисто психологически уматываюсь. Шейн коротко рассмеялся, но тут же замер; его лицо на долю секунды судорожно исказилось от какой-то внутренней вспышки, после чего снова приняло невозмутимый вид. Это было секундное движение. Любой другой человек в комнате его бы в жизни не заметил. Но только не Илья. — Как ты себя чувствуешь, любовь моя? — тихо спросил он по-русски. — Нормально, — отозвался Шейн. — Не сказать, что супер, но и не сказать, что подыхаю. Это в точности совпадало с прогнозами Росса. Первый день стационара часто оказывался обманчиво терпимым. Химикаты проникали в кровь постепенно, позволяя организму наивно полагать, что он еще способен вывозить эту нагрузку. Медсестры то и дело заходили и выходили — собранные, вежливые и невероятно четкие. Они комментировали каждый свой шаг, пока подключали Шейна к аппаратам, запускали инфузионную терапию для поддержки внутренних органов и снимали жизненные показатели. Химия должна была капать непрерывно — долгие часы намертво привязанный к медицинским приборам, задача которых заключалась в том, чтобы подчистую выжечь раковые клетки и при этом умудриться не убить человека, к которому эти приборы подключены. Илья не отходил от постели ни на шаг. Он сидел в глубоком кресле у кровати, внимательно наблюдая за процессом и запоминая каждую мелочь. Это отделение кардинально отличалось от амбулаторного бокса. Здесь не было варианта «быстро откапался и ушел домой». Здесь не получалось делать вид, будто ты просто заглянул на плановый осмотр к врачу. Сама атмосфера в этой палате казалась более тяжелой, монументальной и постоянной — словно эти стены изначально ждали, что Илья останется здесь надолго. И люди продолжали приходить. Первым, как и всегда, приехал Хейден — надежный, спокойный как танк, с зажатым в руке кофе и целым пакетом каких-то снеков, к которым Шейн, скорее всего, даже не притронется. Он не нависал над душой. Не задавал дурацких вопросов. Он просто молча присутствовал рядом — ровно так же, как делал это всю их сознательную жизнь. Чуть позже подтянулся Джей-Джей, с ходу заполнив палату привычным шумом, но при этом моментально сообразив, в какую именно секунду нужно заткнуться и сбавить обороты. Время от времени в палату заглядывали и другие партнеры по команде — лица, которых Шейн искренне любил, голоса, которые принадлежали его прошлой, совершенно иной жизни, но которые тем не менее удивительно органично вписывались в эту больничную обстановку. Юна и Дэвид приезжали каждый божий день. Мать без конца поправляла Шейну одеяла, взбивала подушки и засыпала медсестер такими въедливыми вопросами, которые самому Шейну даже в голову бы никогда не пришли. Дэвид предпочитал держаться у стены: скрестив руки на груди, он непрерывно переводил взгляд с одного медицинского монитора на другой. По его лицу было отчетливо видно, что он до сих пор отказывается верить, что весь этот кошмар теперь стал их новой повседневной реальностью. Казалось, они все до единого четко знают, что нужно делать. Они все до автоматизма выучили, как правильно за ним ухаживать. Илья стоял посреди этой палаты и физически ощущал этот укол — острый, болезненный и крайне непрошеный. Осознание того, что они научились всему этому без него. Что его вынужденное отсутствие из-за регулярки дало им огромную фору в изучении этого страшного языка болезни, который сам Илья только-только начинал осваивать с самых азов. Он видел это в тысяче мелких деталей. В том, как Юна уверенным движением убирала казенное больничное одеяло и стелила вместо него домашний плед — более мягкий и привычный для тела сына. В том, как Хейден заказывал обед на всю компанию, но для самого Шейна всегда привозил особенный смузи из совершенно конкретного заведения на другом конце города — словно точно знал, что это единственная вещь, которую Шейн способен впихнуть в себя, когда из-за химии у него начинается дикое отвращение ко всей остальной пище. Он видел это в том, как Джей-Джей умудрялся моментально дозировать уровень своей бурной энергии, просто бросив один беглый взгляд на Шейна и оценив его состояние. И даже Дэвид, который обычно молчал, безошибочно угадывал момент, когда нужно аккуратно взять Юну под руку и увести ее из палаты «прогуляться», давая сыну возможность наконец расслабиться и передохнуть, не тратя драгоценные силы на то, чтобы строить из себя бодрячка перед матерью. Они функционировали как идеально отлаженный, хорошо смазанный механизм. Без всякого участия Ильи. Вот что делает с людьми вынужденное расстояние. Оно не уменьшает любовь, нет, но оно делает её чертовски запутанной, тяжелой и неловкой. Оно превращает чистые, подсознательные инстинкты в мучительные колебания. Заставляет Илью каждую секунду сомневаться в себе: где ему лучше встать, что сказать, в какой момент нужно вмешаться, а в какой — отойти в сторону. Он решительно не знал, куда девать эти грызущие мысли. С одной стороны, он испытывал колоссальную, искреннюю благодарность к этим людям, которые так трепетно и нежно заботились о Шейне. Но с другой — его душила дикая, черная ревность оттого, что им позволено быть рядом и делать это каждый день, а ему — нет. Он до смерти боялся, что Шейн в какой-то момент начнет подсознательно копить на него обиду за это отсутствие. И в то же время у него были жесткие обязательства перед своей командой в Бостоне. Илья разорвал бы контракт и бросил хоккей прямо сегодня, если бы Шейн ему это позволил. Но он прекрасно понимал, что для Шейна это прозвучит как жестокая пощечина — для парня, который сам до безумия хотел бы сейчас рвать лед вместе со своей командой, но лишен этой возможности из-за гребаной опухоли. Илья знал, что Шейн хочет, чтобы он продолжал играть. Знал, что матчи «Медведей» — это вообще единственное, что Шейн сейчас находит в себе силы смотреть по телевизору. Бросить команду посреди сезона означало бы нанести Шейну кровную обиду, но и продолжать эту комедию у Ильи уже не было никаких сил. Как бы сильно он ни любил хоккей всю свою жизнь, сейчас он ловил себя на кощунственной мысли: он искренне надеялся, что его «Бостон» с треском вылетит в первом же раунде плей-офф. И при этом он четко понимал, что когда придет время матчей на вылет, он физически не сможет играть вполсилы и всё равно будет выкладываться на льду на все сто процентов, потому что иначе просто не умеет. Мысль о том, что он может выиграть Кубок Стэнли в то самое время, пока Шейн будет гнить на больничной койке, наполняла его душу одновременно диким ужасом и извращенной надеждой. Его сердце буквально разрывалось напополам, не зная, где ему разорваться окончательно. Он любил Шейна ничуть не меньше, а то и гораздо сильнее, чем все присутствующие в этой палате люди вместе взятые. Он знал это наверняка. И всё равно не мог отделаться от ощущения, что он здесь — вечно догоняющий чужак. К исходу второго дня перемены в состоянии Шейна стали пугающе очевидными. Краски с его лица окончательно сошли, словно кто-то невидимый выкрутил настройки насыщенности в ноль. Аппетит испарился без следа. Приступ тяжелой тошноты теперь накатывал жесткими, непрерывными волнами, от которых больше не спасали никакие лекарства, оставляя Шейна бледным, измученным и абсолютно притихшим. Свинцовая усталость въелась в него настолько глубоко, что обычный сон больше не приносил никакого облегчения. Мысли Шейна заметно замедлились, он подбирал слова с ощутимой задержкой, и в его глазах то и дело вспыхивало глухое, яростное раздражение на собственное тело, которое наотрез отказывалось слушаться и реагировать так, как оно слушалось всю его жизнь. Это и была та самая часть, о которой предупреждал доктор Росс. Та самая, которая была в сотни раз тяжелее. Илья учился быстро. Он мгновенно усвоил, как помочь Шейну сесть в постели и при этом не натянуть катетеры. Как вовремя и без лишней суеты подать медицинский лоток, не делая из этого никакой драмы. Как безошибочно распознавать моменты, когда Шейн тихо цедил сквозь зубы: «Я в норме», но на самом деле отчаянно умолял: «Пожалуйста, только не уходи из палаты». И Илья оставался. Он послушно сидел в кресле на протяжении долгих, тягучих дневных часов. Слушал мерное жужжание аппаратов, шуршание резиновой подошвы медсестер по линолеуму и приглушенные звуки огромного госпиталя, который продолжал заниматься своим привычным делом, невзирая на то, кто именно сейчас лежал на его койках. В какой-то момент, уже поздним вечером, в палате наконец воцарилась относительная тишина. Последние посетители разошлись. Свет в коридоре и боксе приглушили. Шейн полулежал на подушках с закрытыми глазами, но Илья видел, что он не спит. Илья пододвинулся ближе к краю кровати: — Ты как? Шейн едва заметно кивнул: — Просто устал. Илья на секунду замешкался, но всё-таки решился озвучить то, что грызло его изнутри: — Знаешь… у меня такое ощущение, будто здесь все вокруг четко знают, что нужно делать, кроме меня. Шейн приоткрыл один глаз, внимательно посмотрев на него: — Делать что? — Заботиться о тебе, — глухо пояснил Илья. Шейн медленно вытянул руку из-под одеяла и легонько коснулся пальцами запястья Ильи: — Ты справляешься лучше всех, дуралей. С этими словами Шейн снова прикрыл глаза и мирно задремал. Утро выдалось паршивым. Илья понял это в ту самую секунду, как только снова переступил порог палаты. Шейн бодрствовал, но лишь наполовину. Цвет его кожи был пугающе неправильным — слишком бледным, почти серым у губ и под глазами. Илье казалось, что хуже уже быть не может, но реальность доказала обратное. Взгляд Шейна был каким-то стеклянным, расфокусированным; он моргал слишком медленно, словно само усилие удерживать веки разомкнутыми стоило ему колоссальных трудов. Инфузионный насос капельницы рядом с ним издавал свой неизменный, монотонный гул — звук, который Илья уже начинал искренне ненавидеть всем сердцем. — И давно он в таком состоянии? — тихо спросил Илья. Юна подняла на него глаза от кресла. На ее лице отпечаталась каждая морщинка запредельной материнской тревоги: — С самого раннего утра. Она приехала в госпиталь сразу же, как только начались часы посещения, но перед этим настоятельно потребовала, чтобы Илья поспал хотя бы несколько часов. Она прекрасно видела, что последние недели парень толком не смыкал глаз, и резонно рассудила, что ему не помешает нормально отдохнуть в их монреальской постели. Илья соглашался со скрипом, но в глубине души понимал: ему нужно быть в максимально ресурсном состоянии ради Шейна, ведь именно сегодня ему предстояло улетать обратно в Бостон. Шейн едва заметно повернул голову, и его затуманенный взор тут же сфокусировался на Илье — словно он искал его глазами всё это время. — Ты здесь… — едва слышно прошелестел Шейн. От той дикой, неприкрытой рельефности и облегчения, с какими были произнесены эти слова, у Ильи буквально вышибло весь воздух из легких. — Я здесь, — мгновенно отозвался Илья. Он в два шага пересек палату и крепко сжал ладонь Шейна в своей. Кожа была влажной и слишком горячей. — Я с тобой, родной. Всё хорошо. Шейн попытался кивнуть, но даже это короткое движение далось ему с явным трудом. Его дыхание стало поверхностным, неровным; каждый вдох давался ему как тяжелая работа, а не как естественный рефлекс живого организма. — Мне очень плохо, Илья, — тихо и со всей обезоруживающей честностью признался Шейн. — Я знаю, знаю, — прошептал Илья, нежно проводя пальцами по его веснушчатым щекам, и наклонился, чтобы запечатлеть долгий поцелуй на его горячем лбу. Медсестры то и дело заходили в бокс: проверяли показатели на мониторах, корректировали дозировку лекарств в капельницах. Кто-то из персонала задал Шейну очередной дежурный вопрос — что-то стандартное про уровень боли или тошноты, — и Шейн судорожно нахмурился. Было видно, как в нем закипает яростное, бессильное раздражение оттого, что он никак не может с ходу сформулировать ответ. — Да не знаю я! — вдруг резко, срываясь на злой, хриплый фальцет, рявкнул он. — Не знаю!.. Понятно вам?! В палате мгновенно воцарилась мертвая тишина. Юна на чисто родительских инстинктах рванулась было к кровати, впадая в панику: — Шейн, милый… — Илья, — хлёстко и требовательно перебил её Шейн. — Я хочу, чтобы остался Илья. Эти слова прозвучали настолько твердо, четко и безапелляционно, что Илья не колебался ни секунды. Он выпрямился и спокойно, но невероятно уверенно повернулся к присутствующим: — Не могли бы вы оставить нас на несколько минут? Одних. Пожалуйста. — В его голосе не было ни капли агрессии или повышенных тонов, но в нем звенела такая железная, абсолютная уверенность, что ни у кого в комнате даже мысли не возникло оспаривать эту просьбу. Юна замерла в нерешительности, разрываясь от внутренних переживаний, но Дэвид мягко положил ладонь ей на спину и коротко, понимающе кивнул Илье. — Мы подождем прямо за дверью, — негромко произнес отец Шейна. Тяжелая медицинская дверь тихо защелкнулась за их спинами. Комната словно мгновенно сжалась в размерах. Стала тише. Безопаснее. Уютнее. Дыхание Шейна тут же судорожно перехватило, и у него вырвался рваный всхлип. — Я не вывезу это, Илья, — прошептал он, и слезы наконец брызнули из его глаз. — Я так чертовски устал. Илья придвинулся вплотную, аккуратно обходя многочисленные медицинские трубки, и присел на самый край больничной койки. Он бережно взял лицо Шейна в свои ладони, мягко стирая большими пальцами слезы с его щек. — Ты уже справляешься, любовь моя, — твердо и размеренно произнес Илья, заглядывая ему прямо в душу. — Прямо сейчас. Ты проживаешь самую хреновую, самую тяжелую часть. Глаза Шейна были полны отчаяния: — Мне никто больше не нужен. Вообще никто. Только ты. Это выстраданное, искреннее признание со свистом разнесло в щепки последние остатки внутренней брони Ильи. — Я знаю, — тихо отозвался он, чувствуя, как у самого перехватывает горло. — И я никуда от тебя не уйду. — Но ты уходишь. Тебе нужно улетать. Сегодня. Дыхание Шейна участилось, его начинала накрывать паника. Илья, не думая, наклонился и плотно прижался своим лбом к его лбу, начиная намеренно, глубоко и размеренно дышать в такт, пригвождая их обоих к этой звенящей точке. — Посмотри на меня, Шейн, — потребовал Илья. — Смотри только на меня. Шейн послушно сфокусировал на нем взгляд. — Вот так, — ласково зашептал Илья. — Умница. Дыши вместе со мной. Медленно. Вдох — выдох. Шейн слабой, дрожащей хваткой вцепился в рукав его толстовки: — Пожалуйста, не улетай сегодня. Эти слова едва не добили Илью окончательно. — Я обязан, родной, — честно ответил он, чувствуя, как внутри него в этот момент заживо умирает всё живое. Шейн тяжело сглотнул, и новые дорожки слез покатились по его вискам: — Вы все думаете, что они так круто обо мне заботятся… А я, блядь, сам даже не понимаю, что мне нужно в эту секунду. А ты… ты всегда это знаешь. Без слов. Илья судорожно покачал колышущейся головой: — Я знаю. Слышишь меня? Я могу разорвать контракт прямо сегодня, прямо сейчас. Только скажи мне «да». Мне плевать на этот хоккей. Илья уже сам не заметил, как по его собственным щекам вовсю потекли горячие слезы. Шейн издал какой-то сломанный, надрывный звук — не то короткий смешок, не то глухое рыдание — и с силой уткнулся лицом в плечо Ильи, прячась от всего мира. — Нельзя тебе уходить, — прошептал Шейн ему в шею. — Мы ведь так близки к тому, чтобы наконец быть вместе и получить вообще всё, о чем мечтали. Я же знаю это. Илья закрыл глаза, крепко, отчаянно и бережно прижимая его к себе, словно пытаясь защитить от всей этой вселенской несправедливости. Когда Шейн наконец немного успокоился, и дикая капельничная усталость начала мягко утягивать его обратно в забытье, в дверь палаты негромко и деликатно постучали. На пороге показалась голова Марко. — Так, — тихо произнес медбрат, мгновенно оценив диспозицию своим наметанным профессиональным взглядом. — Я вижу, что ворвался в самый неподходящий момент. Илья инстинктивно напрягся, всем телом подавшись вперед и загораживая Шейна на чистых защитных рефлексах. Марко тут же примирительно поднял обе ладони вверх: — Расслабься, тигр. Я профессионал. Шейн шевельнулся ровно настолько, чтобы с трудом сфокусировать на нем взгляд. Медбрат медленно прошел вглубь палаты, заметно понизив голос: — Слушайте, парни. Могу я задать вам один крайне нескромный и, возможно, абсолютно неэтичный вопрос? Шейн едва заметно кивнул. Он прекрасно знал, что Марко в любом случае его задаст, независимо от ответа. В этом был весь Марко — смелый, безбашенный, говорящий без купюр, но при этом обладающий каким-то удивительным, лечащим шармом. Шейн за это время успел проникнуться к этому парню таким колоссальным доверием, какое испытывал лишь к самым близким людям в своей жизни. Марко мягко улыбнулся и шутливо вскинул брови: — Вы двое… вы ведь вместе, да? В его голосе не было ни капли осуждения. Ни грамма натянутости или брезгливости. Только искреннее, доброе любопытство и привычное дружеское лукавство. Наверное, штатному медбрату категорически запрещалось спрашивать такое у пациентов, но Марко чувствовал себя с Шейном настолько комфортно, что предпочел просто одним махом сорвать этот дурацкий пластырь. Он рассудил, что если бы перед ним лежала гетеросексуальная пара, он задал бы этот вопрос без тени сомнения, так почему здесь должно быть иначе? Шейн даже не посмотрел на Илью, прежде чем ответить. — Да, — тихо, но абсолютно отчетливо произнес он. — Мы вместе. Улыбка Марко стала еще шире — без лишней показухи и наигранного восторга. Просто очень теплая, человеческая улыбка. — Ну надо же, — просто резюмировал он. — Это, знаете ли, до хрена всего объясняет. Илья удивленно моргнул, вытирая лицо: — Объясняет что, например? Марко неопределенно повел рукой в воздухе, переводя взгляд с одного на другого: — То, как он мгновенно успокоился в ту секунду, когда ты зашел в эту палату. И то, какими словами он говорит о тебе, когда тебя нет рядом. Ребята, мы, медики, вообще-то не слепые. Мы подмечаем такие вещи на раз-два. Шейн слабо, измученно фыркнул: — Ну еще бы вы их не замечали. Марко тем временем с привычной, мягкой эффективностью принялся поправлять трубки капельницы: — Слушайте меня внимательно, — произнес он, посерьезнев. — Вы никому и ничего здесь не должны объяснять. Но если вам двоим когда-нибудь понадобится человек в этом здании, который всё понимает — и я имею в виду реально понимает, без дурацких предрассудков, — знайте, что у вас есть я. Шейн благодарно посмотрел на него теплыми, оттаивающими глазами: — Спасибо тебе, Марко. Медбрат выпрямился и коротко, негромко хлопнул в ладоши: — Отлично. А теперь давайте-ка устроим тебя на этих подушках чуть поудобнее, прежде чем я начну капать тебе на мозги по поводу питьевого режима. Когда Марко вышел, Илья так и остался сидеть на краю постели, намертво сжимая ладонь Шейна в своей руке. Все те удушающие сомнения, которые тащились за ним шлейфом до самого Монреаля, весь этот панический страх, что он безнадежно опоздал, что он делает что-то не так и учит этот язык болезни слишком медленно — всё это мгновенно испарилось, отпустив его душу. Шейн нуждался в нем. Не как в редком госте. Не как во временной подмене. А как в своем единственном доме. Как в своем главном спасении. И никакие расстояния, никакие хоккейные сезоны и контракты мира отныне не способны были это изменить.