Глава 9
1 июня 2026 г., 23:37
Шейн преодолел свой первый стационарный курс, и он знатно бы солгал, если бы посмел заявить, будто это испытание далось ему легче, чем он ожидал. Было тяжело. Чертовски, невыносимо тяжело. А отчетливое, въевшееся в подкорку осознание того, что дальше всё станет только хуже, грызло и методично выжигало его разум изнутри.
Саму поездку из госпиталя домой он почти не запомнил — в памяти остались лишь отдельные, смазанные фрагменты, грубо сшитые между собой острой болью и тотальным изнеможением. Шейн просто тупо смотрел в окно автомобиля, наблюдая за тем, как мимо проплывают до боли знакомые монреальские улицы, но чувствовал себя при этом бесконечно чужим и оторванным от них. Ему приходилось буквально пробиваться сквозь боль с каждым вдохом, и сегодня этой боли было как-то пугающе много. Ремень безопасности давил прямо на грудь, проходя слишком близко к ноющей порт-системе, а каждая, даже самая ничтожная кочка на дороге отзывалась резкими, парализующими вспышками в бедре и тазу. Шейн физически не мог скрыть это страдание на собственном лице, и сейчас он был искренне благодарен судьбе за то, что мать сидела сзади и не могла видеть его гримасы.
Шейн до сих пор не до конца понимал, как правильно вести себя с матерью во всей этой ситуации. Юна всю жизнь сублимировала свою энергию в его хоккейную карьеру: жестко контролировала рекламные контракты, коммерческие съемки, ведение соцсетей и кучу других организационных моментов. Теперь же вся эта колоссальная, но ставшая ненужной энергия выплескивалась в удушающую, хаотичную заботу, и сколько бы Юна ни пыталась держаться, весь этот неподъемный ужас всегда отчетливо читался на ее лице. Шейн любил мать — безумно любил, — но рядом с ней он по привычке чувствовал подсознательную потребность соответствовать, держаться молодцом, быть для нее лучшей версией себя. А делать это на передовой такой жестокой войны становилось с каждым днем всё труднее.
Дэвид вел машину предельно медленно и плавно, прекрасно понимая, что Шейну сейчас невыносимо плохо. Шейн всегда безмерно ценил эту их негласную, телепатическую связь с отцом. За долгие годы они привыкли добиваться колоссальных результатов, обходясь минимумом слов. И именно это молчаливое понимание делало Дэвида одним из самых важных и надежных союзников во всем этом кошмаре. Отец словно на каком-то ментальном уровне всегда чувствовал секунду, когда сыну позарез нужно было опереться на его плечо.
— Мы уже почти приехали, милый, — тихонько донеслось с заднего сиденья. Юна повторяла эту фразу раз за разом, словно священную молитву. Возможно, она умудрялась чувствовать его мучения даже со спины, не видя его лица.
Шейн лишь молча кивнул, плотно сжав губы. Он банально не доверял собственному голосу — боялся, что вместо слов из горла вырвется стон.
Когда они наконец зашли в холл его дома, то сразу же направились к лифту. Шейн, сколько жил здесь, кажется, вообще ни разу им не пользовался. Для него всегда было делом железного спортивного принципа лишний раз нагрузить ноги, поэтому он неизменно поднимался по лестнице пешком. Даже после самых изнурительных тренировок или жестких сессий в тренажерном зале. Это было вбито в его рутину на уровне рефлексов. Но сегодня у него даже мысли не возникло двинуться к ступеням. У него физически не осталось ресурса, чтобы преодолеть хотя бы жалкий лестничный пролет, не говоря уже о нескольких этажах.
Стоило им переступить порог его собственной квартиры, как Шейну почти сразу стало немного легче. Он люто, всем сердцем ненавидел больницу — впрочем, как и любой нормальный человек. Возвращение в родные стены принесло каплю покоя. Юна мгновенно развила бурную деятельность: бросила сумки, сдернула пальто и принялась судорожно сканировать взглядом пространство в поисках работы.
— Я сейчас быстро заварю чай, — затараторила она. — Или сварю суп. Или…
— Мам, — мягко, но настойчиво перебил ее Шейн. — Можно мы просто… посидим минуту? В тишине.
Она осеклась на полуслове, замерла, а затем послушно кивнула, и ее глаза мгновенно повлажнели:
— Конечно. Да-да, конечно, сынок.
Дэвид бережно помог Шейну снять куртку и своими надежными, крепкими руками аккуратно потянул его в сторону дивана. Шейн начал медленно, со всей возможной осторожностью опускаться на подушки, его мышцы мелко дрожали от колоссального напряжения, и в этот самый миг боль крутанула внутри него ржавый нож — горячая, острая, парализующая вспышка прошила таз и огненной стрелой метнулась вниз по ноге. Глухой, хриплый звук сорвался с его губ прежде, чем он успел замкнуть зубы.
— Блядь… — прошипел он, мертвой хваткой зажмуривая глаза.
Дэвид в ту же секунду оказался прямо перед ним, мгновенно опустившись на корточки:
— Где, Шейн? Где именно?
— Везде, — выдохнул Шейн, судорожно хватая ртом воздух. — Но сильнее всего — вот тут. — Он неопределенно повел дрожащей рукой в районе левого бедра.
Отец коротко кивнул, принимая эту информацию спокойно, без капли паники или суеты:
— Ладно. Понял.
Юна снова заметалась рядом, ведомая обострившимся материнским страхом:
— Тебе нужно принять лекарство? Или, может, принести…
— Я сам всё сделаю, Юна, — мягко, но непреклонно осадил её Дэвид, даже не поднимая головы. — Дай ему пару минут прийти в себя.
Мать заколебалась, явно разрываясь от невозможности помочь, но всё же наклонилась и нежно поцеловала Шейна в лоб.
— Я здесь, рядышком, — прошептала она и тихо отступила на кухню, скрывшись в дверном проеме.
Дэвид присел на диван рядом с сыном — настолько близко, что они соприкасались плечами. Шейн физически ощущал плотное, монолитное тепло отца, и это успокаивало его куда сильнее, чем он готов был признать даже самому себе.
— Что тебе нужно прямо сейчас? — спросил Дэвид, явно не зная, с какого боку подступиться к этой дикой вспышке боли.
Шейн отчаянно пытался принять горизонтальное положение, но ноги наотрез отказывались слушать команды мозга, а тупая, пульсирующая боль продолжала волнами расходиться по всему левому боку, заставляя его глухо стонать от этой пытки.
— Прости, — процедил Шейн сквозь плотно сжатые зубы. — Я веду себя как капризный кусок дерьма. Обуза ходячая.
Дэвид издал короткий, тихий смешок:
— Парень, в твоем детстве от тебя было в разы больше геморроя, уж поверь мне на слово.
Шейн бессильно откинул голову на спинку дивана, его челюсти ходили ходуном, пока очередная волна боли накрывала тело:
— Пап… оно так невыносимо сильно болит.
— Я знаю, родной. Знаю, — негромко отозвался Дэвид.
— Можешь просто… помочь мне лечь? — слабо попросил Шейн. — Просто закинь мою ногу на диван. Только давай быстро, как пластырь сорви.
Отец сделал ровно то, о чем его просили. Из груди Шейна вырвался еще один громкий, мучительный стон, но стоило его телу наконец принять горизонтальное положение, как по лицу разлилось выстраданное облегчение.
— Подвинься ближе, — скомандовал Дэвид. Он аккуратно присел на самый край дивана у него в ногах и бережно переложил тяжелые ноги сына к себе на колени.
Шейн на секунду замер — дурацкая мужская гордость упрямо подала голос даже сквозь пелену боли. Но Дэвид уже начал уверенно и сильно вминать костяшки пальцев в его мышцы. Он двигался снизу вверх по внешней стороне бедра, методично прорабатывая деревянные, забитые мышечные волокна, которые намертво спазмировало от непрерывных болевых шоков. Затем он спустился чуть ниже, массируя икроножную мышцу, а после — принялся за ступни.
— Ну вот, — тихо произнес Дэвид, не прекращая размеренных движений. — Так хоть немного легче?
— Вроде да… Получше. Пап, можешь подложить под бедро подушку?
Юна, которая, судя по всему, вовсю подслушивала у двери, возникла в комнате в ту же секунду, уже держа в руках мягкую диванную подушку.
— Сиди, сиди, я сама, — шикнула она на Дэвида, и они в четыре руки максимально аккуратно и бережно приподняли Шейна, пристраивая подушку под его левый бок. После чего мать снова бесшумно ретировалась на кухню.
Давление в области таза мгновенно ослабло, принеся с собой долгожданное, спасительное облегчение.
И в этот момент внутри Шейна что-то окончательно надломилось и рухнуло. Он бессильно закинул согнутую в локте руку себе на лицо — сказывалось тотальное изнеможение и резкий спад адреналина, который до этого подстегивала дикая боль. Глаза нещадно жгло. Отчасти — от ощущения этих сильных, грубоватых отцовских рук, которые бережно разминали его измученное тело; отчасти — от невыносимого, горького сожаления, что ему требуется эта помощь.
— Как же я всё это ненавижу, пап… — едва слышно прошептал Шейн куда-то в сгиб локтя. — Ненавижу быть беспомощным.
Голос Дэвида оставался абсолютно спокойным, ровным и незыблемым, как скала:
— Шейн, послушай меня. Ты должен четко понимать: для нас это не обуза и не какая-то тяжелая работа. Заботиться о тебе — это наша прямая родительская обязанность. И наше право.
Шейн тяжело сглотнул вставший в горле ком:
— Мне всё равно это не нравится.
— Я знаю, — согласился Дэвид. — Тебе и не должно это нравиться. Твоя задача — просто принять это как данность и выгребать дальше.
Они оставались в таком положении еще очень долго. Боль, конечно, никуда не исчезла окончательно, но она хотя бы притупилась, разжав свои тиски настолько, что Шейн снова смог нормально, глубоко дышать. Когда Дэвид наконец шевельнулся, то лишь для того, чтобы принести сыну таблетки и стакан воды. Он протянул их без лишних вздохов и драмы — так буднично, словно это было самым обычным делом на свете.
— Может, всё-таки переберешься в спальню, на кровать? — спросил отец.
— Не сейчас, — выдохнул Шейн. — Мне больно даже шевелиться.
— Ладно, — легко согласился Дэвид. — Значит, никуда не двигаемся.
Это заявление вызвало у Шейна слабую, измученную улыбку:
— А ты хорош в этом деле. Натаскался.
Дэвид едва заметно улыбнулся в ответ:
— Ты мой сын, Шейн. Быть здесь, рядом с тобой — это привилегия для меня.
Вторая половина дня потянулась медленно, отсчитывая минуты маленькими порциями семейного милосердия. Юна принесла горячий бульон, и Шейну даже удалось впихнуть в себя несколько ложек. Она больше не суетилась и не причитала, молча позволив Дэвиду взять лидерство в свои руки — материнское чутье подсказало ей, что сыну сейчас жизненно необходим кто-то более тихий, стабильный и не поддающийся эмоциям.
Всякий раз, когда боль пыталась вернуться, накатывая короткими волнами, Дэвид неизменно оказывался рядом. Он поправлял подушки, аккуратно корректировал положение тела Шейна, а под конец и вовсе устроился прямо на полу, опершись спиной о каркас дивана — чтобы Шейн мог вытянуть ноги совершенно ровно, без малейшего напряжения в суставах. И когда Шейн тихонько стонал во сне, судорожно впиваясь пальцами в плотную ткань отцовского рукава, Дэвид даже не вздрагивал.
— Тише, тише… — ласково шептал он в полумрак комнаты. — Дыши, родной. Просто дыши.
— Пап, я не смогу пережить всё это завтра еще раз… — сипло проговорил Шейн, приоткрыв глаза.
Дэвид не стал лгать и обнадеживать:
— Возможно, завтра будет так же хреново, сын. Придется перетерпеть.
Челюсти Шейна снова судорожно сжались.
— Но ты не будешь проходить через это один, — твердо добавил Дэвид. — Я здесь. Я с тобой.
Шейн медленно закрыл глаза, позволяя весу этих простых слов окончательно улечься в его сознании, пока вечерний свет за окном медленно угасал, заливая комнату длинными тенями, а худшая часть боли наконец отступала, превращаясь во что-то терпимое.
Дэвид не двигался с места.
Шейн тоже.
Следующий день выдался самую малость менее кошмарным. Боль никуда не делась — она оставалась глубокой, изнуряющей, засевшей где-то в самой глубине таза; неотступное напоминание о том, что внутри его замершего тела происходит какое-то жестокое, насильственное разрушение. Но благодаря ударной дозе обезболивающих самые острые её грани удалось хоть немного притупить. Эта боль искренне удивляла Шейна. Он не особо разбирался в медицинских тонкостях, но почему-то наивно полагал, что по мере лечения, когда опухоль начнет уменьшаться, боль тоже должна постепенно утихать. Вместо этого она, казалось, становилась только злее. Если включить логику, он, наверное, мог понять, почему так происходит: когда опухоль сжимается, она ведь не оставляет кость в том же идеальном виде, в каком та была до появления этой заразы. Впрочем, Шейн и не пытался докопаться до сути — он просто изо всех сил старался играть на опережение.
Тошнота тоже продолжала накатывать привычными волнами, но они стали хотя бы предсказуемыми, так что Шейн успевал вовремя сгруппироваться и приготовиться.
Его обустроили в глубоком раскладном кресле-реклайнере прямо у окна: ноги заботливо укутали несколькими слоями одеял, а к бедру намертво приросла теплая грелка. Это кресло было абсолютно новым элементом в его гостиной. Шейн не сомневался, что его личный дизайнер интерьеров пришел бы в дикий ужас от этой громоздкой мебели, но после своего самого первого амбулаторного курса Шейн как-то вскользь обронил в разговоре с Ильей, что больничное кресло в процедурке, кажется, хоть немного снимает это адское давление с тазобедренных суставов. Ровно через неделю раздался стук в дверь — на пороге стоял курьер с огромной коробкой на тележке. Илья умудрился разыскать и заказать практически точную копию того медицинского реклайнера, но в цвете, который идеально вписывался в интерьер комнаты. Он ухитрялся находить способы заботиться о Шейне, даже находясь в Бостоне. Впрочем, как и всегда.
В квартире было тепло, несмотря на поздний зимний холод за окном. На маленьком столике под рукой стоял пластиковый медицинский лоток — достаточно близко, чтобы Шейну не приходилось паниковать, когда желудок внезапно и резко подкатывал к горлу. Этим утром лоток уже успел один раз пригодиться.
Дэвид сидел неподалеку. Очки для чтения привычно покоились на кончике носа, на коленях лежала раскрытая книга, на которую отец, по правде говоря, практически не обращал внимания.
Юна еще какое-то время шуршала поблизости, с тихой деловитостью перемещаясь по квартире: заглядывала в холодильник, составляла списки покупок и суетилась по каким-то сущим пустякам. В конце концов она замерла в дверях с ключами в руке. — Я выскочу ненадолго, — тихо произнесла она. — Докуплю кое-что по мелочи. Я быстро, одна нога здесь, другая там.
Шейн поднял на нее глаза, и внутри него тут же шевельнулось привычное чувство вины:
— Мам, тебе вовсе не обязательно…
— Я сама хочу, — твердо отрезала она, но тут же смягчилась: — Вы, мальчики, нормально тут без меня часок перебьетесь?
Дэвид оторвал взгляд от книги и тепло улыбнулся:
— Прорвемся. Не вымрем.
Юна наклонилась, чтобы поцеловать Шейна в лоб, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось.
— Позвони мне, если хоть что-то понадобится.
— Обязательно, — пообещал Шейн.
Он попытался слегка устроиться поудобнее в кресле, но таз тут же отозвался глухим, яростным протестом, заставив его болезненно поморщиться. Дэвид мгновенно подорвался с места и принялся бережно поправлять плед.
— Прости, — пробормотал Шейн сквозь зубы. — Представляю, сколько свалилось на вас обоих.
Отец лишь отмахнулся:
— Пустяки. Не думай об этом.
Шейн какое-то время молча смотрел в окно, наблюдая за тем, как внизу, на тротуаре, какой-то прохожий неторопливо выгуливает собаку. Самая обычная, размеренная жизнь. На удивление — одновременно бесящая и при этом странно успокаивающая картина.
Шейн тяжело вздохнул:
— Нет, пап, мне правда безумно жаль, что вам приходится со всем этим возиться.
Дэвид аккуратно отложил книгу в сторону:
— Шейн, я ни с чем не «вожусь».
— Ну неужели ты не можешь просто дать мне побыть ничтожеством и немного повариться в жалости к себе? — тихо попросил Шейн.
Дэвид иронично вскинул бровь:
— Ладно… Валяй. Выплескивай всё, что накопилось.
— Ну я не знаю… Вы ведь вообще не подписывались на этот ад, — глухо заговорил Шейн. — Ты сейчас должен быть на заслуженной пенсии, играть в гольф и ворчать на ноющие колени. А не возиться с… — Он слабо, обреченно указал рукой на самого себя. — С вот этим вот всем.
Дэвид поглубже откинулся на спинку стула, внимательно и изучающе глядя на сына:
— Что, прости?.. Шейн, ты серьезно думаешь, что когда я ушел на пенсию со своей основной работы, я автоматически ушел на пенсию и с должности твоего отца?
Шейн промолчал, не зная, что ответить.
— Ты не перестал быть моим ребенком только потому, что вырос и стал взрослым тридцатилетним мужиком, — продолжил Дэвид. — И ты, если уж на то пошло, на весь этот кошмар тоже контракт не подписывал. Да я бы не задумываясь, в ту же секунду поменялся с тобой местами, если бы это было возможно.
Шейн тяжело сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает комок.
Внезапный, мощный приступ тошноты накрыл его без предупреждения. Шейн резко подался вперед, едва успев подхватить со стола лоток. Отец в то же мгновение оказался рядом: присел на широкий подлокотник реклайнера, одной рукой крепко и надежно придерживая сына за спину, а другой — фиксируя края пластиковой емкости. Не торопил. Не суетился. И даже бровью не повел.
Когда приступ наконец отступил, Шейн обессиленно откинулся назад на подушки кресла, чувствуя себя абсолютно выжатым.
— Господи, — пробормотал он, прикрыв глаза. — До чего же это паршиво.
Дэвид едва заметно улыбнулся:
— Ну, бывали у нас выходные и повеселее, скрывать не стану.
Эта реплика выдавила из Шейна слабый, хриплый смешок.
Какое-то время они сидели в полной тишине. Дэвид сходил в ванную, опорожнил и тщательно вымыл лоток. Вернувшись, он придвинул свой стул вплотную к реклайнеру, интуитивно чувствуя, что Шейну этот лоток сегодня еще может понадобиться. Он аккуратно взял Шейна за руку и принялся медленно, бережно массировать его ладонь — отец прекрасно понимал, что ломота и напряжение из-за болезни сковали не только таз, а вообще всё тело сына. На лице Шейна отразилась немая, бесконечная благодарность.
Чуть позже Дэвид снова нарушил тишину:
— Как вы там с Ильёй… держитесь вообще?
Грудь Шейна тут же болезненно сдавило:
— Нормально… Вроде бы.
Дэвид слегка наклонил голову набок:
— И что это значит?
Шейн упорно продолжал разглядывать свои пальцы в отцовских руках:
— Он делает всё, что в его силах. Мы оба делаем.
— Он ведь безумно любит тебя, ты же сам это знаешь? — просто произнес Дэвид.
— Знаю, — отозвался Шейн, и его голос вопреки воле стал совсем тихим и ломким. — В этом-то и вся проблема.
Дэвид нахмурился:
— Это еще почему проблема?
— Потому что я всем сердцем ненавижу то, что вся эта ситуация делает с ним, — излил душу Шейн. — Ненавижу, что он вынужден тащить этот неподъемный груз, находясь в совершенно другом городе, и что ему постоянно приходится улетать. Я же вижу, как его это жрёт. Он чувствует себя так, словно предает и подводит меня.
Отец медленно, понимающе кивнул:
— И какой у вас план?
Шейн горько усмехнулся:
— Да нет у нас никакого плана, пап. Не особо. Он доигрывает этот сезон. Я пытаюсь доползти до конца лечения. И мы очень надеемся как-то всё это пережить.
— А после?
Шейн лишь бессильно пожал плечами:
— Не знаю. Сейчас вообще всё наше будущее кажется каким-то… гипотетическим. Набором абстрактных теорий.
Дэвид подался чуть вперед, заглядывая сыну в глаза:
— Ты видишь его в своем будущем, Шейн?
Шейн резко, вскинув голову, посмотрел на отца:
— Разумеется, вижу. О чем ты вообще?
Дэвид твердо удержал его взгляд:
— Ну, значит, этого пока вполне достаточно.
Шейн судорожно, со свистом выдохнул:
— Он хочет совершить каминг-аут. Рассказать всем о нас. Сразу после окончания этого сезона.
Дэвид ненадолго задумался над этими словами:
— А ты этого хочешь?
— Я не знаю, — честно признался Шейн. — То есть, в теории — да, хочу. Понимаешь, до рака мне казалось, что это только усложнит нам жизнь, добавит кучу проблем. Но сейчас, глядя на всё со стороны, я отчетливо вижу, что это во многом облегчило бы нам существование. Позволило бы просто быть рядом законно. Но я так чертовски устал, пап. Я физически не готов принимать такие глобальные, тектонические решения, пока мое собственное тело разваливается на куски под действием химии.
— Абсолютно справедливое замечание, — одобрил Дэвид. — Ты не обязан решать абсолютно всё и сразу в один присест.
Снова повисла долгая пауза.
Дэвид мельком глянул на экран телевизора, где до этого без звука транслировали предсезонный матч по бейсболу, но сейчас картинка сменилась кадрами хоккейного обзора.
— Выключить эту хрень? — спросил отец.
— Да, пожалуйста, — мгновенно отозвался Шейн. А затем добавил чуть тише: — Я сейчас просто физически не могу видеть хоккей.
Дэвид молча потянулся за пультом и нажал на кнопку. Экран мгновенно погас, погрузив комнату в серую пустоту.
— Мне страшно, пап, — вдруг с какой-то отчаянной поспешностью выдохнул Шейн; слова сорвались с губ прежде, чем он успел включить привычный самоконтроль. — Мне, блядь, в сто раз страшнее представить свою жизнь без хоккея, чем проиграть эту чертову битву с раком. Скажи, это ведь абсолютно ненормально, да? Насколько же у меня извращенные мозги?
Дэвид выслушал это признание совершенно спокойно, без капли осуждения:
— Это не извращенные мозги, Шейн. Хоккей был твоей единственной вселенной с четырехлетнего возраста. То, что ты сейчас чувствуешь — это абсолютно нормальный, естественный процесс. Тебе в любом случае рано или поздно придется отгоревать эту потерю.
— Я ведь должен был отыграть еще как минимум лет десять… Уйти красиво, провести нормальную, человеческую церемонию завершения карьеры, — глухо заговорил Шейн. — Я понятия не имею, что мне, черт возьми, делать теперь. Я даже не знаю, смогу ли я вообще самостоятельно ходить через год.
Дэвид откинулся назад, на секунду задумавшись:
— Ты обязательно со всем разберешься, Шейн. Точно так же, как разбирался со всеми трудностями до этого. Ты просто возьмешь всю свою колоссальную энергию, направишь её в какое-то новое русло и начнешь вкалывать упорнее, чем все остальные вокруг.
Шейн скептически хмыкнул:
— Ну да, конечно. Я сейчас даже из этого гребаного кресла без посторонней помощи вылезти не могу.
— Прямо сейчас, — с нажимом выделил Дэвид. — Но это не значит, что так будет всегда.
Шейн медленно закрыл глаза:
— Я просто не хочу быть для вас обузой.
Дэвид откровенно фыркнул:
— Поздняк метаться, парень. Ты стал для нас обузой в тот самый день, когда появился на свет.
На лице Шейна наконец проступила слабая, едва заметная улыбка.
Дэвид тем временем аккуратно перехватил его вторую руку и принялся так же размеренно массировать ладонь:
— Ты всю свою сознательную жизнь положил на то, чтобы быть для всех вокруг железной, надежной опорой. Позволь теперь кому-то другому побыть этой опорой для тебя. Хотя бы какое-то время.
У Шейна судорожно перехватило горло, и на глаза снова навернулись слезы:
— Пап… я так безумно по нему скучаю.
— Я знаю, родной, — ласково и невероятно тихо ответил Дэвид. — Он обязательно вернется. Совсем скоро.
Шейн судорожно кивнул, часто-часто моргая, чтобы сдержать слезы.
Они так и сидели вдвоем в сгущающихся сумерках гостиной, пока на пороге наконец не появилась Юна с полными пакетами продуктов в руках, заставляя этот огромный, замерший мир снова медленно закрутиться вокруг них.
***
На следующее утро Юна и Дэвид уехали обратно в Оттаву. Уехали неохотно, с тяжелым сердцем и исключительно потому, что Шейн проявил несвойственное ему упрямство. — Я здесь не один, — повторил он еще раз, мягко, но непреклонно. — Хейден и Джей-Джей уже вернулись в город. Я обещаю, что сразу же позвоню вам, если мне хоть что-то понадобится. Юна долго всматривалась в его лицо, пытаясь отыскать там хоть какой-то след — страха, сомнений, боли — вообще чего угодно, что дало бы ей законное право остаться и оправдало бы её панику. Дэвид стоял чуть позади нее; он, в отличие от жены, уже всё прекрасно понимал, даже если она сама была еще внутренне не готова это принять. — Мы примчимся по первому же твоему зову, — произнесла Юна. — Я знаю, — отозвался Шейн. — Езжайте домой. Отдохните. Дэвид обнял его крепче и дольше обычного, с силой прижав ладонь к лопаткам сына. — Ты отлично держался, — тихо сказал он. Шейн лишь молча кивнул, чувствуя, как спазм перехватывает горло, и проводил их взглядом до двери. После их ухода в квартире воцарилась тишина, но длилась она недолго. Стук в дверь раздался гораздо раньше, чем он ожидал. Шейн со стоном пересилил себя и начал медленно подниматься из реклайнера, пока таз взрывался привычной яростной болью. Он двигался черепашьим шагом, опираясь одной рукой о стену и сильно прихрамывая по пути к прихожей. К тому моменту, как он наконец повернул замок, дыхание у него сбилось куда сильнее, чем ему хотелось бы признавать. На пороге стоял Хейден — помятый после дороги, родной и привычный. Чуть позади него маячила Джеки, а Джей-Джей лениво подпирал спиной стену коридора с таким видом, словно вся эта недвижимость принадлежала ему по праву. Хейдену хватило одного беглого взгляда на Шейна, чтобы сделать шаг вперед и осторожно, бережно заключить его в объятия. — Господи, чувак, — глухо проговорил он ему в плечо. — От тебя до сих пор за версту несет этой чертовой больницей. Шейн слабо хмыкнул: — Знаю. Хейден отстранился и критически оглядел его с ног до головы: — Тебе позарез нужно в душ. — Я специально не хотел мыться, пока родители были здесь, — честно признался Шейн. — Если честно, я вообще без понятия, как бы я пережил ситуацию, если бы мне там понадобилась помощь, и этой помощью оказалась бы моя мама… Джеки сочувственно поморщилась: — Понимаю. Справедливо. — В том, что родители видят тебя голым и беспомощным, нет вообще никакого достоинства, — сухо добавил Шейн. Джей-Джей громко фыркнул: — Да ладно тебе, я видел тебя голым примерно миллион раз. — Не в последнее время, — огрызнулся Шейн. Джей-Джей махнул рукой в сторону ванной комнаты: — Иди уже. Смывай этот госпитальный дух. И не стесняйся орать, если понадобится помощь. Шейн заколебался на долю секунды, но всё же послушно кивнул: — Хорошо. В ванной комнате свет показался ему слишком ярким, почти режущим глаза. Он закрыл за собой дверь, но на всякий случай оставил защелку открытой — мало ли что. Шейн начал медленно, слой за слоем стягивать с себя одежду, его грудная клетка тяжело вздымалась, пока он буравил взглядом собственное отражение в зеркале. Какое-то время он просто тупо смотрел на себя, не узнавая человека напротив. Чуть ниже ключицы отчетливо проступала порт-система — уродливый, выпирающий бугорок под кожей, несмываемое напоминание о том, что его жизнь безвозвратно раскололась на «до» и «после». Лицо казалось осунувшимся, скулы — слишком острыми, обтянутыми сухой кожей. Кожа окончательно потеряла свой здоровый, румяный оттенок, сменившись каким-то безжизненным, серым, изнуренным цветом. Шейн болезненно нахмурился, разглядывая отчетливо проступившие ребра — потеря веса была хоть и постепенной, но сейчас казалась катастрофически очевидной. «Как же быстро это происходит», — промелькнуло в голове. Впрочем, он прекрасно понимал, почему так: в последнее время он почти ничего не ел, а из того, что всё-таки умудрялся в себя впихнуть, большая часть моментально просилась обратно. Шейн подумал о том, что было бы неплохо попросить Хейдена сгонять за теми самыми смузи, которые он хоть как-то переносил, но у него язык не поворачивался лишний раз просить о чем-то. Он тяжело сглотнул, взял чистое полотенце, обернул его вокруг бедер и снова приоткрыл дверь ванной. — Хейден? — позвал он. — Да, бро? — Ты не мог бы… — Шейн на секунду замялся. — Притащи сюда стул, пожалуйста. На всякий пожарный. Хейден не стал задавать лишних вопросов. Он просто молча пошел на кухню, взял обычный деревянный стул и занес его в ванную. Кабинка быстро наполнилась густым паром; горячая вода с шумом колотила по кафельной плитке — этот звук одновременно успокаивал и почему-то давил на мозги. Шейн со всеми предосторожностями опустился на стул, чувствуя, как его мышцы начинают крупно, крупно дрожать оттого, что ему наконец-то больше не нужно было тратить силы на удержание собственного тела в вертикальном положении. Горячие струи ударили по плечам, потекли по спине, обжигающими волнами скатываясь вдоль позвоночника. Он устало закрыл глаза. Это был самый первый момент за всю последнюю неделю, когда он остался один на один со своим собственным телом. Без родителей. Без врачей. Без медсестер, которые вечно поправляли катетеры или совали под нос таблетки. Только он, шумящая вода и суровая, неприкрытая правда, на которую он до этого момента малодушно запрещал себе смотреть. Он чувствовал себя глубоким стариком. А еще внутри него закипала глухая, бешеная ярость оттого, с какой пугающей скоростью эта болезнь высасывает из него всё, что составляло его суть — его физическую силу, его карьеру, его стабильность и независимость. Он плотно прижал ладони к бедрам, чувствуя, как глубоко в тазу под воздействием горячей воды начинает тупо и размеренно пульсировать боль. Он подумал об Илье. О его больших, горячих, уверенных руках. О том, как Илья одним своим присутствием всегда умудрялся возвращать Шейну чувство твердой почвы под ногами, делал его желанным, нужным, живым. В такие минуты его отсутствие ощущалось особенно остро: ты можешь находиться в квартире, забитой до отказа преданными друзьями, но при этом чувствовать себя самым одиноким человеком во вселенной. Вода продолжала течь. Шейн просидел под душем гораздо дольше, чем планировал, просто позволяя струям смывать с себя весь этот липкий больничный кошмар, пока мысли в голове наконец немного не утихли. Когда он наконец потянулся за флаконом шампуня, его пальцы заметно дрожали — дикая, свинцовая усталость въелась в самые кости. Всякий раз, когда он запускал руку в волосы, чтобы смыть пену, и подносил ладонь к глазам, он обнаруживал, что пальцы буквально опутаны прядями. И это были не отдельные волоски. Это были целые клочья. Разумеется, на подсознательном уровне он был готов к этому, его предупреждали, но оказаться лицом к лицу с этой реальностью прямо сейчас… к такому невозможно подготовиться. Он просто смывал эти клочья водой, молча наблюдая за тем, как они плотным слоем забивают сливное отверстие, образуя там темную, пугающую пробку. Когда Шейн наконец выключил воду, он еще какое-то время просто сидел неподвижно в сыром полумраке кабинки, капая водой на пол, пытаясь собрать остатки сил в кулак. Затем он поднялся, туже затянул полотенце на поясе и толкнул дверь. Хейден, сидевший в коридоре, тут же вскинул голову: — Ты как, в порядке? Шейн кивнул: — Да. Нормально. Хейден еще раз внимательно просканировал его взглядом: — Точно? Уверен? — Хейд, слушай… ты не мог бы сгонять кое-куда для меня? — Шейн наконец пересилил себя и озвучил просьбу. Хейден вернулся примерно через полчаса. Шейн услышал, как хлопнула входная дверь, еще до того, как увидел друга. К этому моменту он уже успел кое-как натянуть штаны и на честном слове доползти обратно до своего реклайнера. Джей-Джей перехватил его у самого кресла, аккуратно помог устроиться на подушках и тут же протянул стакан с водой. — Тебе нужно принять что-то? От боли? Чувак, ты выглядишь, мягко говоря, не ахти. — Да, пожалуй, — выдохнул Шейн. — Таблетки на кухне, в контейнере возле раковины. Оранжевая крышка. Одной штуки хватит. Шейн краем глаза наблюдал за тем, как Джей-Джей открывает пластиковый органайзер, и не смог не заметить, как на долю секунды лицо друга исказилось от немого шока, когда тот осознал, сколько именно препаратов Шейну теперь приходится глушить ежедневно. Впрочем, Джей-Джей тут же попытался замаскировать свою реакцию: схватил нужный флакон и привычно перевел всё в шутку. — И чем мы это дело заполируем? Пивком? Или сразу водяры бахнем? — хохмил Джей-Джей, протягивая капсулу. В этот момент в гостиную вошел Хейден. В одной руке он держал картонную подставку со стаканами, а в другой — небольшой бумажный пакет. Фирменная коробка с машинкой для стрижки волос была слишком узнаваемой — её пластиковый край недвусмысленно высовывался наружу, словно прибор изначально знал, зачем его сюда притащили. Джей-Джей мгновенно оживился: — О-о-о, да! Кошачья малина! Он наглым движением потянулся к одному из стаканов со смузи, даже не пытаясь сделать вид, что эта порция предназначалась кому-то другому. Хейден с молниеносной спортивной реакцией звонко шлепнул его по руке: — Даже не думай, руки прочь! Джей-Джей обиженно отдернул пальцы: — Да ты че, бля… — Если тебе так приспичило попить смузи, — абсолютно ровным, ледяным тоном отрезал Хейден, — то будь добр, заведи себе для начала собственный рак. Джеки рядом судорожно, со свистом втянула воздух сквозь зубы: — Хейден, твою мать! Джей-Джей удивленно моргнул, а затем внезапно покатился со смеху: — Ладно, окей. Четко. Раунд. Тут не поспоришь. Хейден с максимальной аккуратностью водрузил картонный поднос на кухонную стойку. Один стакан он лично поднес и поставил перед Шейном, а остальные бережно перекочевали в морозилку. — Это тебе на сейчас, — бросил Хейден через плечо. — Остальные полежат до лучших времен. Дождемся момента, когда ты снова найдешь в себе силы хоть что-то в себя впихнуть. Шейн смотрел на этот простой, будничный жест гораздо дольше, чем следовало. В груди у него так сильно и болезненно сжалось, что он оказался к этому совершенно не готов. — Спасибо тебе, Хейд, — тихо произнес он. Хейден лишь неопределенно передернул плечами, внезапно проявив к упаковочной коробке с машинкой куда более живой интерес, чем к чужим сантиментам: — Ну ладно, — скомандовал он. — Погнали. Мы делаем это. Они вытащили обычный стул на середину кухни; его ножки с коротким, противным скрипом проехались по паркету. Шейн медленно, преодолевая сантиметр за сантиметром, доковылял до него. Джеки без лишних слов соткалась откуда-то сбоку и аккуратно набросила Шейну на плечи плотное полотенце, разглаживая складки на ткани с таким видом, словно занималась этим профессионально всю свою жизнь. Шейн со всеми предосторожностями опустился на сиденье, пока изнуренное бедро привычно ныло от смены положения. Он просто положил ладони на колени и замер, уставившись пустым взглядом в стену прямо перед собой. Хейден щелкнул тумблером, втыкая шнур в розетку. Низкий, вибрирующий гул машинки мгновенно заполнил кухонное пространство. Но прежде чем сделать первый проход по волосам, Хейден вдруг замер. Он медленно залез свободной рукой в карман брюк и достал оттуда мобильный телефон. При этом он упорно не смотрел на Шейна — не хотел устраивать из этого дешевую драму или привлекать лишнее внимание. — Эй, — как бы между прочим, максимально обыденным тоном произнес Хейден. — Я сейчас набираю Илью. По видеосвязи. Горло Шейна моментально пережал тугой, удушливый спазм. Он смог лишь коротко, один-единственный раз кивнуть, окончательно перестав доверять собственному голосу. Илья ответил уже на второй гудок. — Что происходит?.. — начал было он, но тут же осёкся, увидев картинку. Стул. Полотенце. Машинка. — Оу. Шейн выдавил из себя слабую улыбку: — Привет. Взгляд Ильи мгновенно стал мягким-мягким: — Привет, родной. — Я так ненавижу, что меня сейчас нет рядом, — тихо произнес Илья. — Знаю, — отозвался Шейн. — Но я, если честно, не уверен, что смог бы доверить тебе такое ответственное дело. Хейден прислонил телефон к кухонному фартуку, повернув экран так, чтобы Илье было всё отлично видно. — Считай, что у тебя место в первом ряду, — подал он голос. — Прости, что только так. Илья тихонько хмыкнул: — Я рад и этому. Машинка снова зажужжала. После первого же прохода пряди беззвучно и стремительно посыпались вниз, падая Шейну на колени, на пол, на полотенце, которое Джеки так заботливо расправила на его плечах. Это казалось каким-то нереальным, сюрреалистичным зрелищем — то, с какой пугающей легкостью всё происходило. Какая ничтожная, неощутимая грань отделяла его «до» от «после». — Обалдеть, — выдохнул Джей-Джей, подавшись вперед. — Заткнись, Джей-Джей! — предупреждающе шикнула на него Джеки. — Да ладно тебе, — запротестовал тот. — Я же в хорошем смысле. Чисто впечатлен. Шейн разглядывал собственное отражение в глянцевой дверце микроволновки: на месте волос полоса за полосой проступала кожа головы — бледная, чужая, незнакомая. — Если честно, — подал голос Джей-Джей, отчаянно пытаясь разрядить обстановку, — вид у тебя теперь такой, что ты можешь до смерти напугать любого судью на площадке, просто сурово на него посмотрев. Шейн невесело усмехнулся: — Ну… этот корабль уже уплыл. Джей-Джей в ту же секунду пожалел о своей ляпнувшей глупости. Хейден двигался медленно, размеренно, его руки оставались идеально твердыми, он никуда не спешил. Он непрерывно контролировал состояние друга, хоть и старался делать это незаметно: аккуратно наклонял голову Шейна, замирал на пару секунд, когда чувствовал, что тот слишком сильно напрягается, и убирал машинку, стоило Шейну едва заметно вздрогнуть. Волосы продолжали падать. А вместе с ними осыпалось и что-то еще — возможно, иллюзия контроля. Или последняя слепая надежда на то, что всё это временно, как это обычно бывает со спортивными травмами. Шейн почувствовал, как эмоции накрывают его еще до того, как они успели отразиться на лице — в груди так сильно защемило, что стало трудно дышать. Челюсти судорожно сжались, дыхание стало частым и поверхностным, а глаза, несмотря на все попытки сдержаться, обожгло слезами. Джеки заметила это мгновенно. — Хейден, — тихо позвала она мужа, едва заметно указав подбородком на Шейна. Жужжание прекратилось. Джеки сделала шаг вперед, заслоняя собой Шейна от остальных, и опустилась перед ним на корточки. Ей хватило одного взгляда на его лицо, чтобы без лишних слов притянуть его к себе и крепко, надежно обнять — одновременно очень бережно и с какой-то материнской силой. — Всё хорошо, — зашептала она ему на ухо. — Ты такой молодец, Шейн. Ты имеешь полное право плакать. Проживи это. Всё до единой капли. Я знаю, как тебе сейчас хреново. И Шейна прорвало. Он буквально обмяк в ее руках, всем телом прижимаясь к Джеки; из его груди вырвался глухой, сломанный звук — вся та неподъемная тяжесть последних недель наконец-то нашла выход. Джеки мерно, едва заметно покачивала его, продолжая нашептывать ласковые, успокаивающие слова, которые предназначались только для его ушей — слова о том, какой он сильный, как сильно они все им гордятся и любят, и о том, что эта болезнь никогда не сможет перечеркнуть его самого. Илья молча смотрел на них через экран телефона, и его глаза блестели от подступивших слез. — Я люблю тебя, — очень тихо произнес он по-русски, прекрасно понимая, что Шейн из-за шума его, скорее всего, даже не слышит. Но ему было плевать. Шейн лишь судорожно кивал, уткнувшись лицом в плечо Джеки и будучи физически не в состоянии вымолвить ни слова. Когда она наконец мягко отстранилась, то ласково провела большим пальцем по его мокрой щеке — с той безусловной нежностью, в которой он в эту секунду нуждался больше всего на свете. — Как только будешь готов, — мягко произнесла она. Шейн сделал один глубокий вдох. Затем еще один. — Давай закончим с этим, — тихо сказал он. Хейден молча кивнул и снова щелкнул тумблером машинки. Он мимолетно покосился на Джей-Джея — у того глаза были точно такими же влажными и красными, как у него самого и у Шейна. Оставшаяся часть процедуры прошла быстро. Когда всё закончилось, Шейн медленно поднял руку и осторожно провел ладонью по совершенно голой голове. Ощущение было диким. Непривычным. Словно с него содрали кожу, оставив абсолютно беззащитным. Джей-Джей натянуто, но искренне ухмыльнулся: — А тебе идет. Всё еще красавчик. Шейн скептически хмыкнул: — Весьма спорное утверждение. Илья тепло, открыто улыбнулся ему с экрана: — Очень красивый, Шейн. Правда. Шейн посмотрел на него — внимательно, вглядываясь в каждую черточку родного лица через пиксели видеосвязи, — и на какую-то короткую секунду позволил себе в это поверить. Джеки подошла ближе, держа в руках плотную вязаную шапку. Она снова опустилась до его уровня, протягивая её хоккеисту: — Тебе не нужно прятаться от нас, Шейн. Но если так уютнее — держи. Шейн взял шапку и послушно натянул её на голову. На сегодня с него было более чем достаточно дурацкой, вымученной храбрости, и сейчас у него не оставалось сил строить из себя героя. Он был внутренне абсолютно не готов мириться с тем, что только что произошло, и не хотел чувствовать себя настолько оголенным перед миром. К моменту, когда на кухне всё убрали, обезболивающие наконец начали полноценно действовать, и Шейна стало ощутимо клонить в сон. Джеки аккуратно проводила его до спальни, подсознательно чувствуя, что парню сейчас всё еще жизненно необходима эта мягкая, материнская забота — пусть даже и от чужой матери. Она бережно уложила его в постель, осторожно сняла с него шапку и положила её на прикроватную тумбочку. Джеки нежно запечатлела поцелуй на его щеке и перед тем, как выйти и закрыть дверь, вложила ему в руку мобильный телефон. — Я уверена, что он очень хочет увидеть твое прекрасное лицо еще разок перед тем, как ты заснешь. Если у тебя, конечно, остались силы. И она была чертовски права. Шейн сразу же перезвонил Илье и по его лицу мгновенно понял, что тот после их первого разговора тоже вовсю плакал. У Шейна на сегодня больше не осталось никаких слов, поэтому он просто молча заплакал в ответ. Два взрослых, сильных мужчины лежали на кроватях в совершенно разных странах и безмолвно делились друг с другом этой свинцовой, разрывающей душу болью после одного из самых тяжелых дней в их жизни. Шейну до безумия хотелось прижать Илью к себе, вытереть его слезы своими пальцами… Но вместо этого он мог лишь крепче сжимать в руке вибрирующий телефон. Так он и заснул — не найдя в себе сил нажать на кнопку отбоя до того, как его окончательно сморил сон.
