Предел прочности

Илья проснулся на следующее утро после того, как Шейн побрился налысо, уже с привычной, удушающей тяжестью в груди. Первые несколько секунд длился тот самый знакомый, жестокий момент дезориентации — мимолетная, слепая надежда на то, что ничего этого не произошло. Что это обычное утро очередного выездного матча, рядовой игровой день, разгар сезона, когда самой большой его проблемой было размышление о том, не будут ли ноги казаться слишком тяжелыми на раскатке. А затем рядом на тумбочке вспыхнул экран телефона. Пришло фото. Шейн — теперь уже совершенно лысый. Закутанный в безразмерное худи. Рядом Джей-Джей строит какую-то дебильную рожу в камеру. Хейден маячит где-то чуть поодаль, едва приоткрытый в кадре. Квартира выглядит теплой, обжитой и до краев наполненной искренней заботой. По идее, этот снимок должен был принести Илье облегчение, но удушающая тяжесть в груди в эту секунду словно утроилась. Илья так и остался лежать на спине, тупо уставившись в потолок. Шум огромного города едва пробивался сквозь плотное стекло отельного окна, и внутри Ильи в этот момент что-то окончательно оборвалось и рухнуло. Он больше не хотел во всё это играть. Он не хотел доигрывать этот чертов сезон. Не хотел никакого плей-офф. Не хотел этого предвкушения адреналина, забитых трибун и того, как абсолютно все вокруг ждали от него привычной стопроцентной отдачи — словно центр его вселенной прямо сейчас не находился в совершенно другом городе. Илья хотел домой. Хотел просто сидеть на краю дивана рядом с Шейном. Он больше не имел права пропускать вот такие переломные моменты его жизни. До конца регулярки оставались недели. ЦЕЛЫЕ НЕДЕЛИ. А потом начнется плей-офф, что в случае глубокого прохода команды означало долгие месяцы. Месяцы этой гребаной дистанции. Месяцы глупых попыток делать вид, будто такой формат жизни вообще возможен. Он тяжело перевернулся на бок, с силой уткнулся лицом в подушку и разрыдался — как ему показалось, плакал целую вечность, судорожно и медленно вдыхая воздух, пока тупая боль в грудной клетке не притупилась, превратившись во что-то терпимое. К моменту, когда вечером Илья приехал на арену, он чувствовал себя абсолютно опустошенным. Внутри него выгорело всё дотла. И именно тогда он принял для себя окончательное решение: сегодня будет его последний матч. Он больше физически не может это вывозить. Команда обязана войти в положение и понять его. Они просто не имеют права отказать, верно? Если бы у кого-то из игроков дома умирала от рака законная жена, ни у одной живой души в этой чертовой лиге даже мысли бы не возникло требовать от него присутствия на льду. И Илья подсознательно не собирался котировать Шейна хоть на каплю ниже этого статуса. Привычная рутина протащила его через предматчевую раскатку на чистом автопилоте — обмотка клюшки лентой, привычная шнуровка коньков, дежурные кивки партнерам по команде. Оглушительные звуки заполняющейся арены плотным коконом обволакивали его со всех сторон, но Илья сегодня не чувствовал с ними никакой связи. Когда-то он искренне обожал эту дикую энергетику чужих трибун, ему безумно нравилось быть главным злодеем, которого все ненавидят. Но сегодня всё, о чем он мог думать, сводилось к одной мысли: он корячится здесь, на глазах у тысяч презирающих его людей, в то время как человек, которого он любит больше жизни, замерзает в одиночестве за сотни миль отсюда. Играл он хорошо. Ну еще бы. Мышечная память профессионального спортсмена плевать хотела на твое горе, депрессию или удушающую тоску. Матч развивался стремительно — так происходило всегда, когда Илья ловил свой привычный игровой фокус. Шайба со свистом летала по зоне. Тела с грохотом врезались в борты. Трибуны взрывались и затихали мощными волнами. Со стороны это, должно быть, выглядело абсолютно нормально. Будто Илья Розанов находится ровно там, где ему и предназначено быть судьбой. Всё случилось в середине второго периода. Илья на полной скорости полетел за шайбой в угол площадки, привычно опустив плечо и группируясь перед силовым приемом, который за свою карьеру он принимал уже добрую тысячу раз. Защитник соперника шел жестко, на встречном курсе, под каким-то максимально корявым углом и с явно избыточной траекторией движения. Илья попытался уйти от столкновения, но довернул корпус на какую-то долю секунды позже, чем следовало. Удар пришелся слишком высоко. В глубине сустава раздался резкий, тошнотворный, отчетливый щелчок — настолько громкий, что Илья сперва услышал его ушами и лишь мгновение спустя прочувствовал всем телом. И следом внутри плеча сдетонировала дикая, взрывная боль — ослепительно-белая, мгновенная, со свистом выбившая весь воздух из его легких. Правая рука в ту же секунду превратилась в бесполезную, плетью повисшую конечность; она неестественно вывернулась, и от этого чужеродного ощущения у Ильи внутри всё мгновенно перевернулось от подступившей тошноты. Он с размаху рухнул на лед, проехавшись на боку по залитой поверхности; трибуны взревели, но этот рев в его ушах моментально превратился в какой-то рваный, далекий, глухой гул. Илья попробовал опереться на здоровую левую руку, чтобы подняться, но перед глазами всё так жутко поплыло, что он едва не отключился прямо на месте. Командные врачи и тренеры по физподготовке оказались рядом в мгновение ока — лица напряжены, руки действуют предельно осторожно. Кто-то громко звал его по имени. Кто-то рядом сквозь зубы грязно матерился. Илья всегда ненавидел оставаться лежать на льду после падения. Его отец всю жизнь вбивал ему в голову, что это признак слабости и позора. Но сейчас его внутренний бак был пуст, а физическая боль оказалась сильнее всего, что ему приходилось испытывать за очень, очень долгое время — по крайней мере, на физическом уровне. — Что там, Роз? Где болит? — спросил врач, опустившись перед ним на колени. — Это мое гребаное плечо. Оно вылетело на хрен. Я вообще не могу им пошевелить. Илью с каждой секундой всё сильнее бесило присутствие шлема на голове. Он со злостью рванул застежку уцелевшей левой рукой, грубо сдернул его и отбросил в сторону на лед. — Поднимите меня, — хрипло скомандовал он доку. Илья намертво стиснул зубы, подавляя рвущийся из груди стон, пока врачи аккуратно помогали ему подняться на ноги. Боль стала непрерывной, пульсирующей, она горячими волнами расходилась от сустава вниз по всей руке. Врач на секунду придержал его, бережно приподнял его безвольно висящую правую руку и аккуратно прижал её к корпусу Ильи, фиксируя в таком положении, после чего осторожно повел в сторону скамейки запасных. Илья на ходу сбросил крагу и намертво вцепился пальцами левой руки в ткань своего игрового свитера, стараясь удерживать травмированное плечо неподвижно. Кончики пальцев правой руки уже вовсю покалывало мерзкими иголками. Он слишком хорошо знал это ощущение и моментально понял, что произошло. Плечевой сустав полностью вышел из сумки — это отчетливо чувствовалось по тому, как неестественно и криво на нем теперь сидел плотный наплечник. Когда они приблизились к бортику, трибуны снова взорвались гулом — местная публика явно была в восторге от того, что главный козырь соперника досрочно выбыл из игры. Илья шел, упрямо опустив голову вниз, челюсти ходили ходуном, а рука была намертво прижата к телу в чисто защитном рефлексе. Его повернули в сторону подтрибунного туннеля. Яркий свет ледовой арены уступил место прохладной полутени коридора, а гул трибун с каждым шагом становился всё глуше и глуше. К тому моменту, как они миновали поворот, рука окончательно онемела, а боль пульсировала в суставе строго в такт с его бешеным сердцебиением. Илья тяжело навалился на плечи сопровождающих его врачей; дыхание было рваным, а поле зрения сузилось до размеров узкой полосы. Путь до раздевалки показался ему бесконечным. Каждый шаг отдавался внутри новой, резкой порцией мучения, сустав словно жгло каленым железом, а безжизненная рука болталась вдоль тела так, будто больше вообще не принадлежала ему. Тяжелая дверь медицинского кабинета с шумом распахнулась, и Илью завели внутрь, с привычной, отточенной годами эффективностью усаживая на высокую кушетку. Врачи в несколько движений безжалостно разрезали его игровой свитер ножницами, помогли стянуть массивные наплечники и налокотники. Затем аккуратно сняли компрессионное белье. Прохладный воздух комнаты мгновенно коснулся голой кожи, и вместе с этим пришло окончательное, кристально чистое понимание масштаба катастрофы. Плечо выглядело жутко — сустав явно сместился вниз и вперед, деформировав анатомическую линию тела настолько явно, что врачи даже не попытались скрыть тревогу на своих лицах. — Блядь… — прошипел Илья, когда новая судорога боли прошила тело. Один из специалистов осторожно прощупал пальцами область сустава, проверяя подвижность и локализацию вывиха. Илья судорожно втянул в себя воздух, сжав зубы с такой силой, что они со скрипом заныли. — Вылетело из сумки, — озвучил очевидный вердикт врач. — Да ты че, серьезно?! А то я, блядь, не заметил! — огрызнулся Илья. — Вправляй давай. Живо. — Нам сначала нужно сделать рентген, Илья, — раздался со стороны другой голос. Спокойный. Профессиональный. Сука, невероятно бесящий в эту секунду. Илья упрямо замотал головой: — Нет. Никаких снимков. Вправляй прямо сейчас, на месте. — Мы обязаны исключить наличие трещины или оскольчатого перелома… — Да нет там никакого перелома! — яростно перебил его Илья, срываясь на хрип. — У меня уже было такое раньше. Я знаю, как это чувствуется. Просто вставьте его обратно, твою мать! Медики переглянулись между собой. Это был тот самый специфический взгляд, которым врачи обмениваются, когда прекрасно понимают, что игрок, скорее всего, прав — но при этом ведет себя как абсолютно безбашенный и безрассудный идиот. — Илья, — осторожно заговорил один из них. — Если там есть скрытые повреждения связок или костной ткани, и мы начнем тянуть… — Да мне плевать! — рявкнул он, тяжело и прерывисто дыша. — Мне нужно, чтобы плечо встало на место. Прямо сейчас. Слова прозвучали куда грубее и жестче, чем следовало, но Илья даже не подумал извиняться. Боль пульсировала внутри него в такт ударам пульса — непрерывная, сжирающая все мысли без остатка. В конце концов, главный врач тяжело вздохнул: — Ладно. Хорошо. Но если мы делаем это здесь, то делаем строго по правилам. Без самодеятельности. Трое мужчин тут же заняли свои позиции вокруг кушетки. Один крепко зафиксировал его торс сзади, не позволяя корпусу смещаться. Второй уверенно перехватил травмированную руку Илье, аккуратно выпрямляя её в локте. Третий врач коротко кивнул, полностью сфокусировав взгляд на деформированном суставе. — Зажми зубами, — скомандовал кто-то, сунув Илье в рот свернутое плотным валиком махровое полотенце. Илья намертво стиснул челюсти вокруг ткани в ту самую секунду, когда они начали движение. Давление нарастало постепенно — Илья почувствовал сильное, мощное натяжение, глубокое, тошнотворное сопротивление мышц, от которого перед глазами мгновенно поплыли жирные черные круги. Всё его тело инстинктивно рвалось назад, каждая клетка организма кричала о том, что нужно вырваться и прекратить эту пытку. А затем произошел сдвиг. Глухой, костный, пугающий щелчок глубоко внутри сустава — плечо с силой скользнуло обратно в свою законную анатомическую сумку. Илья всё равно дико заорал, пусть этот крик и захлебнулся в плотной ткани полотенца. Всё его тело мгновенно вытянулось в струну, превратившись в монолитный камень; хриплый, удушливый звук вырвался из горла, пока волна запредельной боли взрывалась в руке и груди, ослепляя и накрывая с головой. Глаза зажмурились сами собой, горячие слезы брызнули из-под век, пока Илья из последних сил отчаянно боролся за то, чтобы остаться в сознании, продолжать дышать и просто банально не отключиться от болевого шока. — Тише, тише… — донесся откуда-то издалека мягкий, успокаивающий голос. — Всё позади. Сустав на месте. Ложись на спину, Илья. Просто ложись и дыши. Боль не исчезла — она просто переродилась. Острая, режущая вспышка сменилась глубокой, изнуряющей, пульсирующей ломотой. Илья бессильно откинулся назад на кушетку, его грудь ходила ходуном, а изо рта вывалился махровый валик, пока хоккеист жадно хватал ртом воздух. — Господи Иисусе… — хрипло выдохнул он. Дальше медики действовали на удивление оперативно: зафиксировали поврежденную руку, затянули поддерживающую повязку-слинг, проверили пульсацию и кровообращение. Кто-то быстро всадил ему шприц прямо в бедро через штанину, и уже через пару минут дикая боль немного отступила, позволив Илье снова соображать. — Нам всё равно нужно сделать снимки, — безапелляционно заявил один из тренеров. — Прямо сегодня, Розанов. — Нет, — отрезал Илья без секундного колебания. — Это был не вопрос и не предложение. — А я сказал — я никуда не поеду, — ледяным тоном повторил он. — Я лечу обратно вместе с командой. — Мы можем отвезти тебя в местный госпиталь прямо сейчас, это займет… — Я хочу сделать всё в Бостоне, — упрямо настоял Илья. — У своих врачей. В медицинском кабинете снова повисла тяжелая тишина. — У тебя там могут быть серьезные структурные повреждения, парень, — осторожно заговорил док. — Разрыв суставной губы. Разволокнение связок. — Я знаю, — глухо отозвался Илья. — И я разберусь с этим. Завтра. Медики долго и пристально разглядывали его, мысленно взвешивая на весах жесткий протокол лиги и суровую реальность. В конце концов, главный врач коротко кивнул: — Ладно. Хорошо. Но к этой руке ты даже не прикасаешься. И на лед сегодня больше не выходишь. Илья чуть не расхохотался ему в лицо. — Да как-то и не планировал. Ему помогли натянуть свободное командное худи, затянули слинг еще туже, выдали с собой горсть сильных таблеток и аккуратно помогли подняться. Окружающий мир по-прежнему немного плыл перед глазами, но худшая, адская часть этого вечера осталась позади. Когда его вели по коридору к выходу, а приглушенные стены арены едва доносили отголоски продолжающегося матча, мысли Ильи были бесконечно далеки от травмы. Он не думал ни об операции, ни о сроках восстановления. Он думал о Шейне. О его голой, бледной голове. О его уставшей, вымученной улыбке. О том, как трогательно он выглядел, закутанный в то безразмерное худи в окружении людей, которые его любят. Да, Илья определенно не желал себе такого выхода. Но это был выход. Самый настоящий, легальный билет на волю. На его губах заиграла едва заметная, скрытая от чужих глаз улыбка. Салон самолета уже гудел от разговоров, когда Илья тяжело поднялся по трапу. Вся команда была в сборе. Его везли на заднем сиденье автобуса до аэропорта в полузабытьи — сказывалось действие сильного анальгетика, который ему вкололи в раздевалке. Тренеры настоятельно рекомендовали ему переждать, пока вся команда поднимется на борт, чтобы он мог спокойно занять свое место без лишней толкотни. И Илья был искренне благодарен за эту короткую передышку в тишине. Он медленно двинулся по проходу между рядами кресел; слинг плотно прижимал руку к телу, а плечо отзывалось глубокими, уродливыми толчками боли, которые упрямо пробивали даже самую жесткую спортивную фарму. Каждый шаг отдавался в голове четким напоминанием: это не просто ушиб. Это не та травма, которую можно тупо замотать тейпом и забыть к завтрашнему утру. «И слава богу», — предательски промелькнуло в какой-то темной, потаенной части его сознания. С ним никто не заговаривал. В хоккее всегда так повелось: когда кто-то получает серьезное повреждение, к нему никто не лезет с глупыми расспросами. Все прекрасно понимали, что за любой травмой стоит дикий уровень спортивной злости и фрустрации, который не располагает к пустой болтовне или дружеским подколкам. Обычно травма означала недели, а то и месяцы потерянного игрового времени, и для любого атлета это был худший сценарий в жизни. Но в случае Ильи это, возможно, был лучший расклад из всех возможных. Он отчетливо понимал, что этот матч, скорее всего, стал для него последним в составе «Медведей». Наверное, позже ему придется как-то переварить эту информацию, возможно, даже отгоревать финал своей карьеры, но прямо сейчас это не входило в список его приоритетов. Он тяжело опустился в свое кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза под нарастающий гул запускающихся двигателей. Плечо ныло непрерывно — боль перестала быть острой, но сделалась тяжелой, налитой тяжелой медленной пульсацией где-то глубоко в мышцах; сустав ощущался настолько нестабильным, что Илья улавливал малейшую вибрацию самолета. Он инстинктивно придерживал руку здоровой ладонью, а когда лайнер при разгоне попал в легкую турбулентность, его челюсти привычно сжались от резкого прострела. Но мысли его занимала вовсе не физическая боль. Его занимал Шейн. Шейн, сидящий на кухонном стуле. Шейн, безмолвно наблюдающий за тем, как его собственные волосы клочьями сыплются на колени. Шейн, позволивший себе секундную слабость в объятиях Джеки, а затем снова собравший волю в кулак, словно он был одним из её родных сыновей. Илья раз за разом прокручивал эти кадры в своей голове — точно так же, как человек судорожно цепляется за последнее хорошее воспоминание, зная, что впереди его ждет долгая и темная полоса. Вот только на этот раз всё могло быть иначе. Если травма окажется действительно серьезной — а он подсознательно уже знал, что так оно и есть, — это станет его официальным, законным шансом наконец-то быть рядом с Шейном. Это был далеко не первый вывих плеча в его карьере, но раньше он всегда умудрялся стискивать зубы, терпеть и возвращаться на лед, порой даже в том же самом периоде. Сейчас всё ощущалось иначе. Ткани внутри были буквально разворочены — скорее всего, сказался кумулятивный эффект от прошлых рецидивов. Ну или просто банальный возраст и колоссальный износ организма. Илья прекрасно понимал, что это пахнет долгой, затяжной реабилитацией. Обычно для спортсмена такая мысль сродни приговору, но прямо сейчас это слово — «время» — обретало для него совершенно иной, сакральный смысл. Это будет время, которое больше не нужно дробить на планирование бесконечных перелетов, стыковок и коротких визитов. Время, когда ему больше не придется разрываться на части, делая вид, будто он способен одинаково успешно вывозить обе эти жизни. Это время он сможет целиком и полностью провести в Монреале, шаг за шагом изучая сложный ритм лечения Шейна — точно так же, как это уже сделали все остальные. Сперва эта мысль отозвалась внутри уколом острой вины. Затем — волной колоссального облегчения. А следом пришло что-то, пугающе похожее на надежду. Он искренне ненавидел себя за эти эгоистичные мысли. И одновременно — благословлял их. К моменту, когда самолет приземлился в Бостоне, плечо Ильи окончательно задеревенело, превратившись в сплошной очаг невыносимой, тупой боли. Медицинский штаб неотступно следовал за ним, ведя его через терминал аэропорта и решая организационные вопросы, которые сам хоккеист едва фиксировал в сознании. Его доставили прямиком из самолета в диагностический центр; остатки адреналина окончательно испарились, и измученное тело наконец-то в полную силу ощутило всё то, что сдерживало последние несколько часов. Процедура МРТ тянулась целую вечность. Он лежал неподвижно, травмированная рука была зафиксирована в специальном пазу, а томограф издавал вокруг него громкие, клаустрофобные, бьющие по мозгам звуки. И всё это время мысли Ильи крутились вокруг одной-единственной, тихой мольбы: «Пожалуйста, пусть этого будет достаточно. Пожалуйста, пусть всё подтвердится». Когда в кабинет наконец вошел лечащий врач, Илья даже не подумал разыгрывать удивление или делать вид, будто не понимает, к чему всё идет. — Это ведь далеко не первый ваш вывих, Илья? — спросил доктор, лениво пролистывая черно-белые срезы снимков на большом мониторе. — Нет, — глухо ответил Илья. — Третий. Доктор понимающе кивнул: — И именно этот третий раз нанес суставу критический ущерб. Илья слегка подался вперед, насколько позволяло зафиксированное плечо: — Насколько всё плохо? — У вас обширный разрыв суставной губы, — констатировал специалист. — Повреждения действительно серьезные. Кроме того, на снимках отчетливо видны явные признаки хронической нестабильности сустава. Проще говоря, это плечо вылетело бы у вас в самое ближайшее время даже без того жесткого хита на борту. Илья медленно, шумно выдохнул скопившийся в легких воздух: — Операция? — Да, — без колебаний подтвердил врач. — Учитывая ваш анамнез, специфику нагрузок и уровень игры, хирургическое вмешательство — это единственный разумный вариант. Если вы попытаетесь пойти по пути консервативного лечения и просто закачать сустав в зале, риск повторного вывиха при первом же контакте будет стремиться к ста процентам. — Когда? — коротко спросил Илья. — Если мы хотим получить максимально качественный результат и полное восстановление функций — как можно скорее, — ответил док. — Реабилитационный период займет несколько месяцев. Несколько месяцев. Эти слова легли Илье на душу чем-то осязаемым, весомым и абсолютно реальным. Он коротко, уверенно кивнул: — Хорошо. Я согласен. Доктор на секунду замер, удивленный такой реакцией: — Выглядите так, будто ни капли не удивлены. — Я не удивлен. Я просто уже старый, — тихо обронил Илья. Они еще какое-то время обсуждали сугубо технические детали — тип проведения операции, график процедур, прогнозы на восстановление, — но Илья воспринимал эту информацию как бы со стороны. Его мысли уже летели далеко вперед, вычеркивая из ежедневника авиарейсы, которые ему больше не придется ловить, отели, которые больше не нужно бронировать, и дни, которые он наконец-то сможет провести в одном конкретном месте. Когда доктор закончил делать записи и собрался уходить, Илья негромко перебил его, слегка прочистив горло: — И еще один вопрос, док. — Да? Илья твердо встретил его взгляд: — Вы случайно не знаете какого-нибудь хорошего хирурга-ортопеда по плечевым суставам… в Монреале? Врач на мгновение удивленно моргнул, а затем на его лице проступила едва заметная, понимающая улыбка: — Думаю, я смогу подыскать для вас пару отличных контактов. Илья возвращался домой.