Предел прочности

Операцию Илье назначили на конец недели. Шейн сразу и наотрез отказался оставаться дома. Никакие споры, уговоры или доводы рассудка не могли его остановить. — Я еду, и точка, — отрезал Шейн, уже упрямо натягивая куртку. — Я надел маску. Я буду просто сидеть в углу. Буду вести себя тихо и прилично. Слова из меня не вытянете. Но я еду. И вот теперь он сидел, осторожно опустившись на стул в палате послеоперационного восстановления, плотно прижимая к ноющему бедру теплую грелку и безвольно скрестив пальцы на коленях в томительном ожидании. Юна устроилась на соседнем сиденье, а Дэвид замер в паре шагов от них; скрестив руки на груди, он пристально, не отрываясь, гипнотизировал медицинские мониторы — точно так же, как всего несколько недель назад караулил показатели у постели собственного сына. Ирония судьбы была настолько очевидной, что аж зубы сводило. На этот раз под безжалостным светом операционных ламп лежало чужое тело. Когда плотная медицинская штора наконец раздвинулась и медсестра приветливым кивком пригласила их войти, у Шейна внутри всё равно на мгновение перехватило дыхание. Илья лежал на высокой каталке, его обычно безупречные кудри растрепались и дико торчали во все стороны, покалеченная правая рука была намертво зафиксирована плотным слингом на груди, а веки были полуопущены. В его глазах плавала та самая безошибочно узнаваемая, мутная и блаженная пелена, какая бывает только после сильной общей анестезии. Но в ту самую секунду, когда в поле его зрения появился Шейн, лицо Ильи просветлело и озарилось такой чистой, абсолютной радостью, словно он только что лично разгадал главную тайну устройства Вселенной. — Ну надо же… — весело, сильно растягивая и путая слова, пробормотал Илья. — Если это… не самый красивый лысый мужчина, которого я видел в своей жизни. Како-о-ой же ты сексуальный. Просто невероятно. Юна тихонько, прикрыв рот ладонью, хихикнула. Шейн не выдержал и сам прыснул от смеха, не в силах сдержать подступившую к горлу нежность: — Тебя знатно штырит, придурок. — Чрезвычайно, — на удивление торжественно подтвердил Илья, попытавшись серьезно кивнуть, отчего его голова смешно мотнулась по подушке. — Но это не отменяет того факта, что я абсолютно прав. Медсестра снисходительно и тепло улыбнулась парням: — Он у вас оказался очень разговорчивым пациентом, когда начал приходить в себя. — О, я даже не сомневаюсь. И что, изливал душу на английском? — спросил Шейн, делая осторожный шаг ближе к кушетке. Медсестра негромко рассмеялась: — В основном да, но периодически вставлял какие-то очень эмоциональные русские слова. У меня сложилось стойкое ощущение, что он пытался со всеми нами флиртовать. Мутные глаза Ильи тем временем с колоссальным, почти осязаемым усилием сфокусировались на лице Шейна. — А ты знал, — заговорщически, но при этом очень громко прошептал он, — что я тебя люблю? — Да, — максимально мягко ответил Шейн, протягивая руку к его лицу. — Знал, конечно. Из-за наркоза русский акцент Ильи стал настолько сильным и тяжелым, что Шейну на мгновение показалось, будто они перенеслись на много лет назад, в самое начало их отношений. И от этого воспоминания сердце защемило от какой-то безумной, тянущей радости. — Я люблю тебя та-а-ак сильно, — продолжал заплетающимся языком бормотать Илья, смешно жмурясь от яркого света. — Просто… ну просто пизец как сильно. Дэвид издал короткий смешок, прежде чем успел взять себя в руки и напустить на себя суровый вид. Юна из последних сил сжимала губы, отчаянно пытаясь удержаться от полноценного хохота: — Илья, дорогой, как твоё плечо? Как ты себя чувствуешь? Илья очень медленно, словно его шея заржавела, повернул голову в её сторону и округлил глаза: — Мама Шейна, — с глубочайшей, неподдельной серьезностью произнес он. — Вы потрясающе красивая женщина. Тут уже Юна не выдержала. — О господи, — рассмеялась она, утыкаясь лицом в ладони. — Это просто какой-то праздник. Какое блаженство. Шейн аккуратно нащупал здоровую левую ладонь Ильи и осторожно сжал его пальцы: — Как плечо, Илья? Болит? Илья нахмурился, погружаясь в какие-то невероятно глубокие и сложные мысленные вычисления. — Оно… где-то там, — наконец туманно сформулировал он, неопределенно мотнув подбородком куда-то в сторону правого бока. — Но мне кажется, они его починили. Мужик с инструментами выглядел очень уверенным в себе. — Вот и отлично, — улыбнулся Шейн. — Ты ему веришь? — Нет, — без секунды колебаний брякнул Илья. — Но я верю тебе. У Шейна в груди разлилось такое пронзительное, горячее тепло, что на мгновение перехватило дыхание. Медсестра тем временем аккуратно отрегулировала наклон изголовья кровати: — Ближайшие несколько часов он будет очень сонным, действие препаратов еще сильное. Он большой молодец, со всем отлично справился. — Он всегда справляется, — тихо, почти одними губами произнес Шейн. Илья заразительно, во весь рот зевнул, а затем снова попытался сфокусировать свой плывущий взгляд на Шейне: — Ты ведь поедешь со мной домой, да? Ты меня не оставишь? — Поеду, — пообещал Шейн. — Обязательно. — Вот и хорошо… — сыто промурлыкал Илья, уже начиная медленно отключаться. — Потому что ты мне нужен. И еще потому, что ты в этом больничном прикиде выглядишь чертовски горячо. Шейн снова не выдержал и негромко рассмеялся: — Серьезно? Прямо здесь, в стерильной больнице? — Да, — с абсолютной, железобетонной убежденностью выдохнул Илья. Дэвид сокрушенно покачал головой: — Знаете что, пожалуй, когда он был без сознания, он нравился мне гораздо больше. — Не придумывай, пап, — мягко парировал Шейн. — Это вообще лучшее, что происходило с ним за последние несколько недель. Каталку с Ильей медленно повезли по коридору в сторону палаты временного пребывания, где ему предстояло окончательно прийти в себя перед выпиской. Хватка его пальцев на руке Шейна, вопреки действию лекарств, оказалась удивительно крепкой и надежной. Шейн шел рядом, сознательно подстраиваясь под неторопливый ход колес; тупая, изнуряющая боль в собственном бедре на эти несколько минут была полностью забыта, вытесненная чем-то гораздо более важным. У них впереди была целая неделя. Одна драгоценная, безумная, абсолютно несовершенная неделя, в течение которой Илья будет медленно восстанавливаться после операции, а Шейн сможет хотя бы ненадолго притвориться — совсем чуть-чуть, самую малость, — будто следующего разрушительного круга химиотерапии не существует в природе. Будто этот кошмар не замер у них за спиной в ожидании своего часа. Но прямо сейчас он просто слегка наклонился вперед, нежно прижался губами к прохладному лбу Ильи и позволил себе всем сердцем раствориться в звуках его тихого, сонного смеха. Они заслужили этот момент. Каждую его секунду.

***

Первый день еще не казался полноценной битвой. Он скорее напоминал затишье и последние приготовления к грядущему бою, который неизбежно должен был развернуться завтра. Доктор Росс в этот раз прописал два дня амбулаторного лечения — словно одного дня им обоим теперь казалось мало. Шейн сидел в уже до боли знакомом кресле для инфузий; ноги были аккуратно вытянуты, к бедру привычно прижималась теплая грелка, а стойка с капельницей высилась справа от него, как нежеланный, но слишком предсказуемый спутник. В процедурном кабинете слабо пахло дезинфицирующим средством и дешевым кофе, а на заднем плане монотонно гудели медицинские мониторы. Для Шейна это был всего лишь второй раз, когда он проходил химию амбулаторно, и третий курс в общей сложности, но почему-то всё это уже начинало казаться какой-то новой, пугающей рутиной. Илья устроился в кресле по соседству. Слинг по-прежнему намертво прижимал покалеченную руку к его груди, а сам хоккеист выглядел дико неуклюжим и откровенно раздраженным из-за вынужденной неподвижности. Его недовольный вид со стороны казался почти комичным: каждое движение давалось ему с заметной жесткостью, челюсти были плотно сжаты, и он явно прикладывал колоссальные усилия, чтобы не начать вслух жаловаться на жизнь. Дэвид кружил неподалеку, скрестив руки на груди и молча фиксируя каждую деталь. — Это какой-то бред, — негромко проворчал Илья, пока медсестра измеряла Шейну давление. — Химию вливают ему, но по какой-то неведомой причине корчусь от боли здесь именно я. Шейн слабо усмехнулся: — Ну еще бы. Ты ведь всегда любил быть в центре внимания, Розанов. — Вообще-то, я был ранен при исполнении служебных обязанностей, — с глубочайшей серьезностью парировал Илья. — Причем героически. Дэвид не выдержал и хмыкнул: — Ты выбил себе плечо, когда сдуру погнался за шайбой. — Героически, — упрямо повторил Илья. Медсестра тепло улыбнулась, заканчивая подключать систему к порту Шейна: — Ладно, мальчики. Первый день должен пройти довольно гладко, без сюрпризов. Шейн скептически приподнял бровь: — Вы и в прошлый раз говорили то же самое. Она негромко рассмеялась: — Справедливо. Каюсь. Лекарство пошло по венам — медленно, капля за каплей. Шейн ощутил уже знакомый, отчетливый холод, лениво расползающийся по телу. Он шумно выдохнул, позволяя себе глубже вдавиться в мягкое кресло и мысленно готовясь к тому, что неизбежно накроет его чуть позже: сперва навалится дикая, свинцовая усталость, за ней придет тошнота, а следом — та самая глухая, выворачивающая кости тяжесть, которая всегда шла следом за препаратами. Но прямо сейчас он чувствовал себя… вполне сносно. Илья наклонился чуть ближе, заметно понизив голос: — Как ты на самом деле? Только честно. — Нормально, — искренне ответил Шейн. — Прямо сейчас — правда нормально. Илья коротко кивнул, принимая этот ответ и не пытаясь допытываться. Он попробовал слегка изменить положение тела, но тут же болезненно сморщился, хрипло втянув воздух сквозь зубы. Дэвид перехватил этот момент мгновенно. — Обезболивающие, — непреклонным тоном скомандовал он. — Я в порядке, — попытался вскинуться Илья. — Ни черта ты не в порядке, — спокойно, но жестко отрезал Дэвид. — И строить из себя железного человека сегодня у тебя не выйдет. Шейн довольно ухмыльнулся: — Слушайся его, Илья. Он здесь главный. Дэвид без лишних церемоний протянул Илье бутылку воды и пару таблеток: — Пей. Илья картинно, со всем возможным драматизмом вздохнул: — Вообще-то, я пришел сюда исключительно ради того, чтобы обеспечивать моральную поддержку. — Ты можешь обеспечивать поддержку, будучи нормально накачанным лекарствами, — парировал Дэвид. Шейн тихонько рассмеялся: — Добро пожаловать в мой мир, Розанов. Они коротали бесконечные больничные часы за совершенно бессмысленными разговорами: дружно ругали отвратительный местный кофе, вяло спорили о том, какое шоу включить на телефоне Шейна, чтобы просто пустить его фоном. Джей-Джей то и дело присылал в чат какие-то откровенно тупые мемы; Шейн их благополучно игнорировал, зато Илья со своего телефона отвечал на каждый с бурным, искренним энтузиазмом. В какой-то момент одна из проходящих мимо медсестер перевела взгляд с одного хоккеиста на другого и удивленно покачала головой: — Вы двое всегда такие? — Да, — в один голос отчеканили Шейн и Илья. Дэвид лишь слабо улыбнулся, наблюдая за ними с тихим, глубоким удовлетворением. К моменту, когда первый день процедур подошел к концу, Шейн начал отчетливо улавливать первые звоночки: едва заметную тяжесть в мышцах, легкие, подступающие к горлу волны тошноты где-то на самом дне желудка. Но всё это пока было терпимо. Знакомо. Контролируемо. Когда они поднялись, собираясь на выход, Илья снова неловко дернулся — прооперированное плечо тут же отозвалось резким протестом. — Осторожнее, — тут же напрягся Шейн. Илья закатил глаза: — Тебя в эту самую секунду буквально травят чистейшим ядом, Холландер, а ты умудряешься переживать за меня. Шейн всё равно упрямо перехватил его здоровую ладонь, переплетая пальцы: — Я умею делать несколько дел одновременно. Дэвид уверенно подтолкнул их обоих в сторону стеклянных дверей: — Всё, живо домой. Еда. И спать. Относится к обоим. Пока они шли к машине, Шейн слегка, едва ощутимо привалился плечом к Илье, чувствуя колоссальную, невыразимую благодарность за эту надежную, твердую опору рядом с собой. Первый день остался позади. Шейн слишком хорошо знал правила этой игры, чтобы радоваться раньше времени, но прямо сейчас он позволил себе просто насладиться этой маленькой милостью судьбы. Всё могло быть гораздо хуже. А завтра… завтра будет совсем другая история. Второй день обернулся сущим адом еще до того, как они успели переступить порог больницы. К моменту, когда они доехали до клиники, Шейн уже чувствовал себя абсолютно выжатым — словно его тело всю ночь напролет заставляли бежать марафон, на который он никогда не подписывался. Процесс сползания с кровати этим утром потребовал долгих, мучительных мысленных переговоров с самим собой. Чтобы просто удержаться на ногах, Шейну понадобилась крепкая рука Ильи и замерший прямо за спиной Дэвид, готовый в любую секунду подхватить сына, если его собственные колени вдруг решат, что на сегодня их полномочия всё. И вот теперь он снова полулежал в инфузионном кресле; плечи безвольно опустились, веки потяжелели, а тошнота так прочно свила гнездо где-то глубоко внутри, словно только и ждала подходящего момента, чтобы окончательно превратить его день в кошмар. — Я не хочу быть здесь сегодня, — очень тихо, едва слышно произнес Шейн. Илья крепко сжал его пальцы: — Я знаю. Дэвид наклонился ближе, мягко коснувшись его плеча: — Мы со всем справимся, сынок. Прорвемся. Шейн лишь слабо кивнул в ответ. В эту смену дежурил Марко. Шейн узнал его мгновенно — по этой его мягкой, чуть вальяжной походке, легкой, абсолютно не вымученной улыбке и тому, как уверенно он двигался по палате, словно это место было его родным домом. Марко хватило одного единственного взгляда, чтобы безошибочно считать позу Шейна; его лицо в секунду переменилось — расслабленная веселость уступила место предельной, профессиональной концентрации без лишней паники и драмы. — Привет, суперзвезда, — негромко и очень мягко произнес Марко, подходя к их креслу. — Выглядишь… как классический «день номер два». Шейн слабо, вымученно хмыкнул: — Ты даже не представляешь насколько. — О, поверь, очень даже представляю, — отозвался медбрат, уже привычными, отточенными движениями подготавливая препараты. — Второй день — та еще сука. Илья коротко фыркнул: — Точнее и не скажешь. Марко бросил быстрый взгляд на слинг Ильи, удивленно приподняв бровь: — А с тобой что? Операция прошла успешно? Я вообще-то иногда поглядываю новости… Ладно, признаюсь, я тупо загуглил вас обоих, и теперь вы у меня висите во всех алгоритмах соцсетей. — Какая потрясающая профессиональная этика, — в своей привычной манере отозвался Илья. — Ну и как? Нарыл что-нибудь интересное? Марко понимающе усмехнулся: — Ничего из того, о чем мне позволено говорить на рабочем месте. Как только лекарство пошло по трубкам, Шейна накрыло почти мгновенно — давящая тяжесть в этот раз рухнула на тело с утроенной силой, а усталость пригвоздила к креслу так, словно кто-то невидимый выкрутил тумблер земной гравитации на максимум. Желудок скрутило настолько резко и болезненно, что Шейн судорожно зажмурился, пытаясь просто дышать через рот и удерживать контроль. Марко заметил это в ту же секунду. — Так, — тихо сказал он, делая шаг вплотную к креслу. — Поговори со мной. Что чувствуешь? — Паршиво, — честно признался Шейн, не открывая глаз. — Сегодня всё гораздо хуже. — Я знаю, — отозвался Марко, его голос звучал удивительно успокаивающе. — Я с тобой. Всё под контролем. После этого он уже не отходил от них ни на шаг — держался гораздо ближе, чем все остальные медсестры в прошлые разы. Он поправлял Шейну пледы, приносил холодные влажные салфетки, а когда Шейна начало откровенно выворачивать, Марко абсолютно спокойно, без лишней суеты и драмы держал перед ним специальный лоток. В моменты, когда тошнота накатывала безжалостными, резкими приступами, Марко неизменно оказывался рядом — его ладонь надежно фиксировала спину Шейна, а сам он негромко и размеренно повторял: — Тише, тише. Всё хорошо. Просто дыши. Сейчас отпустит. Шейн ловил себя на мысли, что до безумия, до хрипоты ненавидит тот факт, что он настолько сильно нуждается в этом чужом, спокойном голосе. Когда самый страшный пик приступа наконец отступил, Марко не испарился из палаты, как это обычно делали другие сотрудники, стоило острому кризису миновать. Он остался сидеть на невысоком стуле неподалеку, слегка привалившись спиной к кухонной стойке и лениво скрестив руки на груди, продолжая внимательно и тихо наблюдать за Шейном. — Ты как, полегчало хоть немного? — спросил он. Шейн изнуренно покачал головой: — Если честно — ни хера. — Потрясающе, — совершенно искренне улыбнулся Марко. — Люблю честных пациентов. Илья придвинулся чуть ближе, чутко следя за тем, чтобы случайно не задеть никого из них: — Он люто ненавидит именно эту часть. — Я бы на его месте тоже ненавидел, — согласился Марко. А затем, после небольшой паузы, осторожно добавил: — Слушайте, можно я буду с вами предельно откровенен? Шейн слабо, едва заметно кивнул. — Если честно, я безумно нервничал, когда меня распределили в вашу команду по уходу, — признался Марко. Шейн с трудом приоткрыл один глаз, мутно глядя на него: — Это еще почему? Марко неопределенно повел плечом: — Ну… вы — это вы. Громкое имя в спорте. Профессиональные хоккеисты. У меня за плечами слишком большой и, прямо скажем, специфический опыт общения с этой конкретной аудиторией. Я прекрасно знаю, как обычно развиваются события, когда они сталкиваются с кем-то вроде меня. Шейн слегка нахмурился, превозмогая слабость: — Ты думал, что я окажусь высокомерным мудаком? Марко невесело, чуточку виновато улыбнулся: — Я думал, что вам обоим будет как минимум очень некомфортно находиться со мной в одном пространстве. Илья издал короткий, вполне отчетливый смешок: — Да ладно тебе. Этому парню в принципе некомфортно абсолютно со всеми людьми на этой планете. Марко негромко рассмеялся, но почти сразу снова стал серьезным: — Но вы меня чертовски удивили. Оба. Правда. Шейн тяжело сглотнул скопившуюся слюну: — И чем же? — Вы добрые, — просто ответил Марко. — Вы невероятно нежные и заботливые по отношению друг к другу. И вы… вы даже не вздрагиваете, когда я проявляю себя. Ну, когда я остаюсь собой. Илья слегка наклонил голову набок, пристально глядя на медбрата: — Ты имеешь в виду то, что ты гей? Марко тихонько хмыкнул: — Помимо всего прочего — да, именно это. Шейн болезненно поморщился от очередной глухой судороги в желудке, но через силу заставил себя выдохнуть: — Ну… если это у вас считается критерием «удивления», то планка в обществе опущена куда-то на уровень плинтуса. — Она не должна там быть, — очень тихо, но весомо уронил Марко. — Но реальность такова, что она именно там. Он на мгновение замялся, словно решая, стоит ли говорить дальше, но всё же продолжил: — Я ведь тоже рос в спортивной среде. Правда, в хоккей не играл — занимался легкой атлетикой, бегал, играл в футбол. Мне это безумно нравилось, у меня отлично получалось. Но я очень быстро, на собственной шкуре усвоил одно простое правило: то, что ты чертовски хорош в своем деле, вообще ни разу тебя не защитит, если ты хоть в чем-то отличаешься от толпы. Шейн наконец полностью открыл глаза. — Я так и не совершил каминг-аут, — тихо продолжил Марко. — Я просто… постепенно отдалился. Растворился. Решил, что это просто не стоит того, чтобы каждый божий день воевать с раздевалкой, в которой тебя изначально никто не ждал. Челюсть Ильи заметно сжалась, а в глазах блеснула опасная искра: — Это полное дерьмо, Марко. Мне жаль. — Да, — спокойно согласился медбрат. — Так и есть. Дерьмо. В палате на какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным, мягким гудением приборов. Марко посмотрел прямо на Шейна: — Видеть вас двоих вместе… это действительно важно. Это знак для таких пацанов, каким когда-то был я. Сигнал о том, что для них в этом мире тоже есть место. Что им не обязательно выбирать между тем, кто они есть, и тем, кого они любят. Шейн тяжело сглотнул вставший в горле ком: — Но мы… мы ведь еще не открылись миру. Марко понимающе кивнул: — Я знаю. Твой любимый Гугл до сих пор приписывает вам романы со всевозможными девушками. Илья бросил быстрый, короткий взгляд на Шейна, а затем снова посмотрел на Марко: — Мы думаем об этом. Серьезно думаем. — Вы никому и ничего не должны, — мягко и очень тепло произнес Марко. — Но если вы всё-таки решитесь на этот шаг… вы поможете такому количеству людей, о котором даже сами не догадываетесь. Ты, Шейн, можешь стать героем для какого-нибудь пацана по гораздо более важным причинам, чем просто твои хоккейные кубки. Шейн уставился взглядом в потолок, чувствуя, как от нахлынувших эмоций у него мучительно сдавило грудную клетку — и это чувство не имело абсолютно никакого отношения к побочным эффектам химиотерапии. — Я совсем не чувствую себя героем, — глухо отозвался он. Марко слабо улыбнулся: — Большинство настоящих героев этого не чувствуют. В эту секунду Шейна накрыл очередной резкий приступ, и Марко мгновенно оказался рядом — привычно собранный, терпеливый и надежный, удерживая ситуацию под контролем до тех пор, пока парень снова не смог нормально сделать вдох. Когда судорога наконец отпустила, Шейн посмотрел на медбрата затуманенными, стеклянными глазами: — Спасибо тебе. — За что? — За то, что ты видишь во мне человека, — тихо произнес Шейн. — А не просто… вот это всё. Марко аккуратно, ободряюще сжал его здоровое плечо: — В любое время, суперзвезда. Обращайся. Второй день тянулся бесконечно долго, становясь с каждым уходящим часом всё тяжелее и невыносимее. Шейн чувствовал себя так, словно его полностью очистили от всего лишнего, оставив только самые базовые, первобытные функции: дышать, терпеть и слепо доверяться рукам, которые удерживали его тело в вертикальном положении. К моменту, когда инфузомат наконец издал финальный писк, Шейн был истощен на каком-то глубоком, клеточном уровне. Марко помог им собраться в обратную дорогу, действуя предельно аккуратно, мягко и без лишней спешки. Когда они уже направлялись к выходу, он подарил парням короткую, но очень искреннюю улыбку: — Что бы вы в итоге ни решили, — тихо сказал он, — знайте: вы уже прямо сейчас делаете что-то по-настоящему важное. Пока они шли к машине, Шейн практически всем весом навалился на Илью — свинцовая тяжесть этого бесконечного дня буквально вдавливала его в землю. Дорога до дома оказалась даже более мучительной, чем сами процедуры в больнице. Шейн буквально стек по сиденью автомобиля; тошнота ни на секунду не отпускала его из своих цепких лап, а тупая, изнуряющая боль в районе таза вспыхивала острой, режущей вспышкой на каждом светофоре и при каждом повороте машины. Когда они наконец доехали до квартиры, Шейн практически не чувствовал собственных конечностей — они казались какими-то далекими, чужими, словно принадлежали кому-то другому. Илья двигался рядом с ним с предельной, ювелирной осторожностью: бережно завел его внутрь, помог стянуть куртку, без конца шепча на ухо какие-то тихие, успокаивающие слова. Шейн даже не разбирал их смысла, но само их звучание действовало на него как спасительный якорь. Они даже не стали пытаться устроиться на диване в гостиной. Илья повел Шейна прямиком в спальню. Он уложил его на кровать с привычной, уже доведенной до автоматизма нежностью, обложил его бедра мягкими подушками и поставил пластиковый лоток на расстоянии вытянутой руки. Шейн сразу же свернулся на боку, слегка подтянув колени к груди, и закрыл глаза в ту же секунду, как его голова коснулась подушки. — Ты дома, ты в безопасности, — очень тихо выдохнул Илья, устраиваясь рядом. — Я с тобой. Я тебя держу. Шейн лишь слабо, едва заметно качнул головой. Долгие часы в спальне царила звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим, мерным гудением бытовых приборов да прерывистым, тяжелым дыханием Шейна. Самые страшные волны тошноты накатывали и отступали рваными циклами, оставляя после себя лишь мелкую, изнурительную дрожь во всем теле и полное, абсолютное опустошение. Илья не отходил от него ни на миллиметр: его ладонь непрерывно покоилась на спине Шейна, даря ему свое устойчивое, знакомое и такое необходимое тепло. В какой-то момент, когда комната окончательно погрузилась в ночной полумрак, а приступ боли утих, Шейн заговорил. — Я хочу совершить каминг-аут. Слова прозвучали очень тихо. Совершенно ровно, безжизненно от запредельной усталости. Они сорвались с его губ как бы между прочим, словно случайно вырвавшись на свободу из самой глубины души. Илья в ту же секунду буквально оцепенел. — Что?.. — едва слышным, испуганным шепотом переспросил он, боясь совершить малейшее резкое движение, чтобы не спугнуть этот момент. Шейн даже не открыл глаз. У него просто не было на это физических сил — любое движение веками сейчас требовало колоссальных ресурсов. И всё же он продолжал говорить — медленно, но удивительно твердо, словно эта мысль уже очень долгое время послушно ждала своего часа в темноте. — Я хочу, чтобы люди знали, — отчетливо произнес Шейн. — Я хочу, чтобы весь этот чертов мир знал, что я люблю тебя. У Ильи внутри всё болезненно, до крика сжалось. — Шейн… — Просто послушай меня, — пробормотал Шейн, не дав ему перебить. Илья послушно умолк, затаив дыхание. — Я больше не хочу, чтобы это оставалось нашей грязной тайной, — продолжил Шейн. — Только не после всего этого. Не после того, через что нам пришлось пройти вместе за последние месяцы просто ради того, чтобы я остался жив. — Его дыхание на секунду судорожно перехватило, но он почти сразу справился с собой. — Мы любим друг друга посреди самого страшного кошмара в нашей жизни. Мы вместе воюем с раком. И я больше не намерен это прятать. Я ведь могу умереть завтра, Илья… и тогда никто в мире так и не узнает, что ты для меня сделал. Что ты был со мной. Илья почувствовал, как из его глаз хлынули слезы — горячие, беззвучные, которые невозможно было остановить. Лицо Шейна оставалось неподвижным на подушке, глаза по-прежнему были плотно закрыты, а длинные ресницы неподвижно лежали на неестественно бледной коже. Он выглядел бесконечно уставшим. Хрупким, словно хрустальная ваза. И всё же слова, которые он произносил, звучали с такой непреклонной, граничащей со сталью уверенностью, что она не оставляла места ни для единого сомнения. — Моя карьера официально окончена, — тихо сказал Шейн. — Я понятия не имею, что ждет меня дальше. И ждет ли вообще. Но я точно знаю, что любовь к тебе — это лучшее, самое правильное и чистое, что я когда-либо совершал в своей жизни. И я хочу, чтобы люди это видели. Я хочу, чтобы пацаны, которые сейчас сидят в одиночестве и думают, что они сломаны, увидели нас и поняли, что это не так. Илья с силой прижался лбом к плечу Шейна; его крупное тело судорожно дрожало от сдерживаемых рыданий. — Я не хочу решать все технические вопросы прямо сегодня, — еле слышно добавил Шейн. — Я слишком сильно выжат. Но я очень не хочу проснуться завтра утром, пойти на попятную и начать убеждать себя, будто это всё были просто бредни на фоне химии. — Это не химия, — с трудом выдавил из себя Илья, его голос окончательно сорвался и надломился. — Это ты. Самый настоящий ты. Уголок губ Шейна едва заметно дернулся вверх в слабом подобии улыбки: — Вот и отлично. Илья предельно бережно, с каким-то священным, благоговейным трепетом поцеловал его в плечо. — Мы всё спланируем, — пообещал он, глотая слезы. — Медленно. Спокойно. Только на твоих условиях. И обязательно вместе. Шейн глубоко, с облегчением выдохнул, и всё его измученное тело заметно расслабилось — словно он только что наконец-то сбросил со своих плеч неподъемную, многотонную глыбу, которую тащил долгие годы. — Хорошо, — прошептал он. Илья так и остался лежать рядом, крепко обнимая его левой рукой и беззвучно плача в темноту спальни, пока Шейн медленно проваливался в тяжелый, спасительный сон. Внутри Ильи сейчас бушевал настоящий ураган: там была дикая гордость, первобытный страх, колоссальное потрясение от масштаба происходящего и одна-единственная, абсолютно железобетонная уверенность. Они сделают это. Вместе. И весь мир наконец-то узнает правду.

***

Спустя неделю Шейну наконец-то стало легче. Туман в голове после химиотерапии немного рассеялся — ровно настолько, чтобы мысли снова выстроились в четкую, ровную линию. Теперь он мог нормально сидеть, не опираясь ни обо что спиной. Мог от начала и до конца удерживать нить разговора. Мог думать о будущем, и это будущее больше не ощущалось бетонной плитой, давящей на грудную клетку. Они сидели вдвоем за кухонным столом; мягкий утренний свет ложился косыми лучами на полированную поверхность между ними. Шейн полностью утопал в безразмерном худи Ильи: рукава были слишком длинными, а сама плотная ткань — теплой, мягкой и до боли знакомой. Илья глубже откинулся на спинку стула; прооперированное плечо всё еще оставалось зажатым и тугим, но эта боль была вполне терпимой, а надоевший медицинский слинг уже валялся неподалеку на комоде. — Это не химия за меня говорит, Илья, — негромко, но очень отчетливо произнес Шейн. — Я думал об этом всю неделю. Без остановки. Илья не стал его перебивать или торопить. Он просто понимающе кивнул: — Я знаю. — Я больше не хочу прятаться, — продолжил Шейн. — Только не после всего этого. Не после того, что нам пришлось пережить вдвоем, просто чтобы прорваться сквозь эти последние месяцы. Илья протянул свою здоровую левую руку через стол и крепко переплел свои пальцы с его ладонью: — Я с тобой. До конца. Они начали со своих спортивных агентов. Эти телефонные разговоры вышли максимально сдержанными, сугубо профессиональными и тяжелыми от колоссального опыта людей на том конце провода. Посыпались стандартные вопросы про временные рамки. Про контроль над ситуацией. Про правильную подачу информации в СМИ. И про то, чем именно этот публичный каминг-аут обернется для карьеры Ильи, который, в отличие от Шейна, по-прежнему оставался действующим и крайне востребованным игроком НХЛ. Затем в трубке повисла долгая, неизбежная пауза. — Если вы сделаете это прямо сейчас, — осторожно и взвешенно произнес один из агентов, — будущие контракты Ильи могут оказаться под большим вопросом. Особенно то, что касается «Оттавы». Илья даже не посмотрел на Шейна, прежде чем отрезать: — Мне плевать. На том конце провода воцарилась гробовая тишина. — Я говорю абсолютно серьезно, — продолжил Илья, и его низкий голос прозвучал твердо, как гранитная скала. — Я лучше прямо сегодня объявлю о завершении карьеры и больше никогда в жизни не выйду на лед, чем подпишу очередной многомиллионный контракт, делая вид, будто Шейна не существует в моей жизни. Шейн почувствовал, как в его груди наконец-то ослаб и окончательно лопнул тугой узел. — Илья, это не абстрактная теория, — тихо заметил Шейн. — Я меньше всего на свете хочу, чтобы ты потом всю жизнь втайне винил и ненавидел меня за это. Илья с силой сжал его пальцы: — Я возненавидел бы самого себя, если бы струсил и не сделал этого сейчас. На этой ноте первый раунд переговоров был официально закрыт. Следом пришла очередь пиарщиков — эти ребята были куда менее эмоциональными, зато сразу завалили их сугубо логистическими нюансами. Главный вопрос заключался в том, как именно преподнести эту новость миру, чтобы не превратить их личную жизнь в дешевое цирковое шоу. Хотя все присутствующие прекрасно понимали: избежать колоссального взрыва в прессе всё равно не удастся. Это было абсолютно неизбежно. Специалисты внимательно выслушали хоккеистов. Задали свои профессиональные вопросы. Но никаких окончательных обязательств на себя пока брать не стали. А потом они начали рассказывать своим. Первыми, конечно же, узнали Дэвид и Юна. Юна разрыдалась в ту же секунду — не от удивления, не от обиды или злости, а просто оттого, что вся эта лавина событий окончательно переполнила её материнское сердце. Она бережно взяла лицо Шейна в свои ладони и принялась бесконечно, как священную молитву, повторять: «Я так горжусь тобой, сынок. Так сильно горжусь». Словно Шейну позарез нужно было услышать эти слова, произнесенные вслух именно её голосом. Дэвид молча выслушал парней, коротко, с глубоким пониманием кивнул, а затем повернулся всем корпусом к Илье. — Спасибо тебе, — просто и весомо произнес отец Шейна. — Спасибо за то, что так сильно его любишь. Реакция Джей-Джея прилетела в мессенджер в виде длинного голосового сообщения — безумно громкого, дико эмоционального и состоящего примерно на девяносто процентов из отборного мата. — Ну наконец-то, блядь, разродились! — выдал он в финале. — Вы, два конченых дебила, могли быть абсолютно счастливы на глазах у всех еще целых десять лет назад! Хейден даже не подумал шутить. Он выслушал друга с предельно серьезным лицом, внимательно глядя ему в глаза, а затем коротко отчеканил: — Что бы вам ни понадобилось, чуваки, — я в деле. От и до. Джеки очень нежно, бережно обняла Шейна за шею и тихонько прошептала ему на ухо: — Это решение изменит куда больше жизней, чем тебе сейчас кажется, Шейн. Вот увидишь. Вечером того же дня они лежали плечом к плечу в своей постели, и в квартире царила глубокая, уютная ночная тишина. — Ты всё еще уверен? Не передумал? — негромко спросил Илья, поворачивая голову на подушке. Шейн развернулся к нему лицом: — Я в своей жизни ни в чем не был уверен так сильно, как в этом, Илья. Илья коротко кивнул: — Значит, мы сделаем это. И сделаем правильно. До этого они долго и нудно обсуждали различные варианты подачи, но ни один из них не казался им по-настоящему верным. Официальная пресс-конференция — это слишком вычурно, театрально и фальшиво; к тому же они физически не смогли бы контролировать ситуацию в зале, забитом зубастыми спортивными репортерами. Пиарщики предлагали просто выкатить сухое заявление от имени их пресс-служб в сеть, но в этом варианте сквозило такое бездушное, корпоративное равнодушие, которое вообще не отражало их реальных чувств. Кто-то из пиар-агентов даже вбросил идею устроить «контролируемый слив» информации в крупное спортивное издание, но от этой мысли обоих хоккеистов знатно передернуло — это пахло откровенной гнилью. В итоге выбор пал на Инстаграм. Обычный, банальный пост в соцсети, который должен был как-то умудриться вместить в себя их огромный, сложный десятилетний путь. Им обоим казалось, что это единственный рабочий способ сказать всё самое важное напрямую огромной аудитории, без посредников и испорченного телефона. Текст они решили опубликовать именно в аккаунте Ильи. Профиль Шейна до этого момента велся строго официально и был забит исключительно кадрами с матчей и спонсорскими интеграциями, в то время как Илья периодически выкладывал у себя действительно личные, значимые вещи, и эта страница подходила для их признания куда лучше. К тому же у Шейна сейчас банально не было сил и здоровья вывозить тонны неизбежного хейта в комментариях. Чем меньше грязи он увидит своими глазами в ближайшие дни, тем лучше для его лечения. У Ильи всегда был потрясающий, самобытный слог, но с английской грамматикой и пунктуацией он по-прежнему периодически бывал на «вы»… Так что составление этого идеального, бьющего прямо в цель текста стало их полноценным совместным творчеством. «Мы с Шейном Холландером начали наш совместный путь больше десяти лет назад. Тогда мы были зелеными и понятия не имели, куда именно этот путь нас в итоге заведет. Но где-то посреди этой дороги мы просто до безумия влюбились друг в друга. Всё, что было дальше — это огромная жизнь, которую мы по крупицам строили в абсолютной тишине. Наша реальность была соткана из игровых сезонов, жестких графиков, чужих городов и вечной подстройки под обстоятельства. Наша любовь существовала преимущественно за закрытыми дверями. Мы учились быть опорой друг для друга в безликих гостиничных номерах, в бесконечных ночных звонках на разных часовых поясах, в украденных у лиги коротких летних месяцах и в тех моментах, которые никогда не видела ни одна живая душа. Этот год перевернул вообще всё. Шейну поставили диагноз: рак. И где-то там, посреди самых страшных, темных и невыносимых месяцев в нашей жизни, мы четко осознали одну вещь: продолжать проходить через этот ад в абсолютном, трусливом молчании — это неправильно. Мы больше так не можем. Мы любили друг друга сквозь дикую физическую боль, сквозь парализующий страх, сквозь колоссальные потери и полнейшую неопределенность будущего. Мы на собственной шкуре выучили, что значит выхаживать и беречь близкого человека, когда он физически не способен справиться в одиночку. Мы мертвой хваткой держали друг друга в тех больничных палатах, в которых мы никогда не хотели оказаться. И мы раз за разом, день за днем выбирали друг друга — даже когда всё вокруг казалось хрупким, как тонкий лед. И вот это — мы. Самые настоящие. Мы делимся этим с вами не только потому, что смертельно устали прятаться. Но еще и потому, что мы прекрасно знаем: прямо сейчас тысячи парней по всему миру смотрят спортивные трансляции, смотрят на нас и задаются одним и тем же мучительным вопросом — есть ли во всем этом жестком мире место для них? Так вот. Оно есть. В этой жизни есть место для того, чтобы любить — громко, открыто и ни перед кем не извиняясь. Здесь есть место для того, чтобы быть одновременно мягким, нежным и при этом невероятно, чертовски сильным. Для вас открыта абсолютно любая дверь, в которую вы решите войти, и на этом пути обязательно найдутся люди, которые встанут за вас горой и защитят от любого удара. Спасибо всем тем близким, кто все эти долгие годы держал нас на плаву и оберегал нашу тайну. Спасибо за то, что свято уважали нашу приватность и позволили нашей любви оставаться чем-то священным. И каждому, кому прямо сейчас жизненно необходимо это услышать: Вы здесь свои. Вы дома». Они откинулись на подушки и еще раз внимательно перечитали результат своей работы. Текст получился удивительно простым. Хлёстким. И кристально честным. К этому посту они прикрепили целую галерею совместных фотографий, накопившихся за последние десять лет. Плотная карусель воспоминаний, которая до этой самой секунды принадлежала исключительно им двоим. Карусель открывалась старым, слегка размытым снимком их общего межсезонья: Илья и Шейн, еще совсем молодые, сидят на капоте арендованной машины где-то посреди глухой загородной трассы, щурятся от яркого закатного солнца и смеются так искренне, как никогда не смеялись перед объективами репортеров. Следом шли кадры, которые до сих пор казались Шейну слишком интимными, чтобы делить их с миллионами чужих людей: смазанное селфи из какого-то безликого гостиничного номера, где они уставшие, но счастливые, лежат на одной подушке после изнурительного матча; Илья, с открытым ртом дремлющий на диване в коттедже; Шейн, застигнутый врасплох на кухне с кружкой кофе и в растянутой домашней футболке Розанова. Каждая фотография дышала неподдельным, украденным у сурового спортивного графика домашним теплом — тем самым, о существовании которого фанаты даже не догадывались. Но самыми сильными и оглушающими были последние снимки в карусели, сделанные уже в эти дни в Монреале. На одном из них, который сделала Юна в один из своих визитов, домашнем и немного хаотичном, Илья, смешно запутавшись в собственном кухонном фартуке, пытается одной левой рукой открыть банку, пока его правое плечо намертво зафиксировано послеоперационным слингом, а Шейн, сидя в углу кадра с грелкой на бедре, задорно и чисто хохочет над его неуклюжестью. В этой фотографии, несмотря на всю тяжесть их положения, было столько жизни, упрямства и простого бытового счастья, что от нее буквально веяло теплом. Финальным кадром в подборке стало их селфи, сделанное прямо в спальне накануне публикации. Они лежали на подушках в полумраке комнаты, измотанные, но наконец-то свободные. Шейн, укутанный в безразмерное худи Ильи, мягко улыбался в камеру, а сам Розанов, уткнувшись носом в его бледную щеку, осторожно и крепко обнимал его своей здоровой рукой. Это была хроника их общей, абсолютно не глянцевой реальности — хроника двух людей, которые прямо сейчас проходят через шторм, но крепко держат друг друга за руки. Больше не было никаких сомнений, внутренних колебаний или панических попыток сдать назад. Они в последний раз бросили взгляд на готовый к публикации макет… И Илья уверенным движением вытянутого пальца нажал кнопку «Поделиться».